Глава 18. Эрик
Я смотрю на обнимающуюся парочку и не могу пошевелиться. От шока забываю, как дышать, ходить, думать…
Мозг будто взрывается, один за другим сменяются в голове вопросы: «Что это? Как это? Откуда здесь доктор из клиники?»
И тут же на ум приходит фамилия, на которую была записана бронь домика. Стрельников! Вот почему она мне показалась знакомой! Какой же я недалекий утырок! Озарение адреналином врывается в кровь: «Меня провели! Самым бессовестным образом провели вокруг пальца».
Васильева не человек, она зло во плоти! Именно такое зло, каким его рисуют в книжках. Ее изворотливость и коварство снова поднимает в душе цунами ненависти.
Захлопываю дверь машины, делаю шаг к парочке, но в кармане вибрирует телефон. На автомате вытаскиваю его: Санек.
– Д-да, слушаю.
– Что с вами, Эрик Борисович? – голос помощника вибрирует от тревоги.
– Я узнал, с кем встречалась пять лет назад Васильева.
– Погодите, вы где? Неужели…
– Не могу разговаривать, я их… убью…
– Стойте! Не делайте ничего!
Санек кричит в трубку – я его не слушаю: решительно направляюсь к машине доктора. Но подлецы оказываются шустрее, они садятся в автомобиль и уезжают. Бегу к Ауди и несусь за ними. Ярость такая, что больше не думаю о себе, хочу уничтожить, стереть с лица земли эту ненавистную парочку.
Несколько раз наезжаю, чуть не касаюсь бампером чужой машины, но что-то внутри не позволяет ударить так, чтобы оба автомобиля оказались в кювете. Не знаю, это инстинкт самосохранения срабатывает, или есть другая причина, но, нажав на педаль газа, я сразу отпускаю ее.
Доктор замечает преследование, и тут же с азартом включается в гонку. Его джип легко уходит от меня, но и моя Ауди – машина экстра-класса. Я мигом догоняю, прижимаю врага к краю трассы, и снова рвусь вперед, потом торможу, вынуждая Стрельникова уклоняться от столкновения.
Он сдается первым: вдруг съезжает на обочину и останавливается. Первый порыв – сделать то же самое и разобраться на месте – душу на корню. В работу включаются мозги. Я снова чувствую себя живым, вижу цель и получу максимум наслаждения от мести.
Убираю ногу с педали газа и медленно проезжаю мимо. Успеваю выхватить взглядом растерянное лицо Васильевой, показываю ей средний палец и прибавляю скорости. Пусть знает, что она по-прежнему у меня на крючке. Не сорвется рыбка, не уйдет от ответственности.
– Санек, найди мне адрес Васильевой, – прошу помощника.
– Эрик Борисович, может, не надо? Только вы успокоились.
– Знаешь, кто встречал эту гадину из колонии? Знаешь?
Я уже кричу в трубку, не контролируя себя.
– Нет, откуда мне.
– Тот дятел-докторишка, который выставил меня из клиники, когда батю туда привезли.
Молчание на другом конце красноречивее слов. Санек тоже поражен таким совпадением.
– Хорошо, сейчас пришлю адрес.
Васильева жила в одноэтажном районе на самой окраине столицы. Я никогда не бывал в этих местах, долго петлял по улицам и кварталам, проваливался в ямы на асфальте, разгонял бродячих собак и котов. Пока нашел нужный дом, взмок по самое не балуй.
Деревянное строение с облупившейся краской на окнах утопало в кустах сирени и жасмина. Тонкий аромат разливался в воздухе и щекотал ноздри. Я чихнул и нажал на кнопку звонка.
– Васильева, ты там? Открой немедленно!
Но никто не торопился встречать. С досады я стукнул кулаком по створке, та жалобно застонала.
– Чего хулиганишь?
Слышу за спиной голос и оборачиваюсь: рядом стоит мужичок с триммером наперевес и смотрит на меня с подозрением.
– Не знаете, хозяева дома? – вежливо спрашиваю его.
– Нет.
– Нет? – даже теряюсь от ответа.
А куда делась Васильева?
Точно, к любовничку отправилась. «Стерва! Сволочи!» – ярость тяжело ворочается в груди.
– Да откуда им быть дома? Хозяйка, Анна, в больнице, инсульт разбил, парализовало, а Аринка в колонии сидит. Эх, жалко и мать, и дочь! – он грозит кулаком куда-то в небо. – Такие бабы хорошие! За что им судьба дерьмовая досталась?
Мужичок включает триммер, и первый пласт травы летит мне на кроссовки.
Я сердито встряхиваю ноги и бреду к машине в полной растерянности: не ожидал получить за один день две шокирующие новости. Теперь становится ясно, куда пропала уголовница.
И тут останавливаюсь.
– А когда мать попала в больницу? – кричу работяге.
Он выключает косилку, прислоняет ее к забору.
– Давно уже, может, год, а может, больше.
– Причину случайно не знаете?
– Тут и гадать не надо, переживала за дочь, вот и свалилась. Хорошо, что Матвей с нею был, сразу вызвал скорую.
– А Матвей у нас кто?
– Жених Аринкин. Столько лет встречались, а как дело дошло до свадьбы, так и случилась та авария.
– Ну, там человек погиб, – сжимаю плотно губы я.
– Тоже слышали? Откуда?
– Знакомые рассказывали. Вот, хотел помочь…
Я уже успокаиваюсь, перестаю трястись от бессильной ярости, ложь легко слетает с губ.
– Знаешь, паря, не верю я, чтобы Аринка такое сотворила! – с нажимом восклицает сосед. – Не верю! Душа у нее широкая и добрая. Словно дьявол завертел девчонку и бросил в погребную яму. Правду говорят, на таких чистых и невинных, как она, самое жестокое испытание накладывается. Словно проверка прижизненная идет.
Философия словоохотливого незнакомца утомляет. Я и хочу уйти, и не могу, что-то держит у этого скромного дома, что-то не дает покоя.
– Всякое бывает. И хороший человек может оступиться.
– Только не Арина. Вежливая, ласковая девушка, детей любила, в школу работать по призванию пошла. Да и Мерс этот в гараже у нее стоял, я даже не видел, чтобы она за руль садилась, все больше Матвей водил.
От новой информации закипают мозги: «Может, Санек прав, и машину вел жених Васильевой? Но тогда что он за мужик? Невесту отправил в тюрягу, а сам живет, радуется и карьеру строит. Дятел, он и есть дятел!»
– Не знаете случайно, в какой больнице лежит мать?
– Вот чего не ведаю, того не ведаю. Это у Матвея спросить надо. Он врач, наверняка куда-то устроил.
Сосед снова включает триммер. Резкий звук не дает хорошенько подумать, раздражает и мешает. Я сажусь в машину и звоню помощнику.
– Санек, узнай, не лежит ли в нашей клинике парализованная пациентка, по фамилии Васильева. Жду.
Я выезжаю на трассу, но почти не смотрю на дорогу: взгляд прикован к экрану телефона. «Думай, Эрик! Думай!» – приказываю себе.
Так, что мы имеем? У Васильевой парализовало мать, она лежит в какой-то больнице уже больше года. Во-первых, в государственном стационаре так долго держать не станут, а за палату в платной клинике дерут бешеные бабки.
Во-вторых, таким пациентам нужен особый уход и сиделка. Вопрос: кто содержит больную? Матвей?
Наверняка он, больше некому.
Хотя бы в качестве благодарности за услугу. Неужели между этими двумя сделка? Точно! Она за него в тюрьме сидит, он лечит ее мать.
Черт! Трясу головой: не в ту сторону пошли догадки, бразильский сериал какой-то.
Но у простого врача нет таких денег. Получается…
Черт! Батя!
Хватаю зазвонивший телефон.
– Ну? Что?
– Есть Васильева в клинике, лежит в отдельной палате, но та это женщина, которую вы ищете, или не та, не знаю.
– Отлично! Еду!
Все голубчики, попались!
Через сорок минут я вхожу в двери клиники. По дороге прикидывал, в каком отделении может лежать мать Васильевой. Хосписа при больнице нет, а, судя по словам соседа, она болеет уже больше года.
Санек встречает меня у регистратуры.
– Нашел? – спрашиваю его.
– Да.
– Где?
– В вип-палате.
– Что за бред?
– Сам ничего не понимаю. Медсестры говорят, что Васильеву положили туда уже давно по приказу Бориса Сергеевича. Доктор Стрельников ее наблюдает.
– Ах, батя! – в сердцах хлопаю себя по бедру и морщусь. – Назло мне все делает?
– Сомневаюсь я. Вряд ли босс знает, чью мать устроил в клинику врач.
– Но почему мой несгибаемый папаша идет на поводу у Стрельникова? Чем его купил этот дятел?
– Не могу сказать, не в курсе, – отвечает Санек и отводит взгляд.
«Все ты знаешь! – думаю я. – И я догадываюсь, вот только ничего сделать с этим не могу».
Матвей Стрельников за два года, которые прошли после сердечного приступа отца, стал почти членом нашей семьи. Он целовал ручку мачехе, болтал с Наташкой, поддерживал отца. Я чувствовал себя изгоем. Доктор словно занял мое место за обеденным столом и в сердцах родственников.
Раньше меня это мало трогало. Я даже радовался, что батя наконец переключил внимание на другого человека и оставил меня в покое, но сегодня взглянул на ситуацию с другой стороны.
Мало того, что Стрельников тихой сапой пробрался в мой дом, так он за собой и мать Васильевой притащил. А кто следующий? Сама преступница?
– Не бывать этому! – срывается с губ.
Медсестры вздрагивают и испуганно смотрят на меня, Санек мгновенно настораживается и придвигается.
– Эрик Борисович…
– Девушки, – не обращаю на него внимание. – Свяжите меня с главным врачом клиники.
– Глеб Александрович на совещании, – через несколько секунд получаю ответ.
– Отлично!
Чуть ли не бегом направляюсь к лифту, помощник несется за мной. Поднимаемся на административный этаж, двери распахиваются, и в голове вдруг щелкает идея. Я снова нажимаю кнопку вызова и еду в вип-отделение.
– Что вы хотите сделать? – преграждает мне дорогу Санек, когда кабина останавливается.
– Уйди! Не твое дело!
– Как раз мое. Я зарплату получаю за то, что сдерживаю ваши порывы.
– Уволю!
– Всегда пожалуйста! – Санек раскидывает руки в стороны и не пропускает меня. – Хотите снова вызвать приступ у отца?
Я спотыкаюсь. Как бы ни был зол на Стрельникова и Васильеву, с батей ссориться не желаю, остатки сыновнего чувства еще не пропил, в махрового подонка не превратился.
– Не ссы, Санек! Я просто посмотрю этим мерзавцам в глаза. Неужели не понимаешь, что я сейчас чувствую? Мне кажется, что они устроили на меня облаву. Васильева убила Лерку, Стрельников втерся в доверие папаши. Причем намеренно! Это я даже не подозревал, что он жених Васильевой, но он-то знал, кто я такой, должен был держаться подальше.
– Да, согласен. Очень все странно. Тоже не понимаю, чего добивается доктор.
– И я не понимаю, потому задыхаюсь от ярости!
– Но…
Санек раскидывает руки, не пропуская меня.
– Хотя бы ты не лезь! Прошу!
И помощник отступает. Я шагаю к посту. Медсестра, завидев меня, вскакивает. Вижу, как ее рука тянется к кнопке вызова охраны. «Дожил ты, Эрик! – мелькает горькая мысль. – Тебя собственные сотрудники готовы выставить взашей.
– Добрый день! – широко улыбаюсь девушке и вглядываюсь в бейджик. – Света, скажите мне, в какой палате лежит пациентка Васильева?
Девушка расслабляется и отвечает кокетливым дрожанием ресниц, все же сын хозяина перед ней.
– К Анне Алексеевне нельзя. Только что пришла дочь.
– И все же? Я подожду.
– Но больная почти не говорит.
– Почему?
– Она парализована после перенесенного инсульта, восстанавливается медленно. Вернее, почти не восстанавливается.
С каждым словом голос медсестры становится все тише, словно она чувствует вину за плохую информацию.
– Ей не хватает ухода? Или врачи плохо за больной смотрят?
– Нет, что вы! Лечение у нас на высоте! – пугается медсестра. – Просто, кроме Матвея Юрьевича, Анну Алексеевну никто не навещает. Мы ее дочь впервые увидели. Странная такая, как нищенка.
Эти слова неприятно режут слух. «Никого тюрьма не красит», – очень хочется мне сказать, но прикусываю язык: не хватало еще врага защищать.
– Что еще?
– Иногда нам кажется, что она просто не хочет жить: отказывается общаться, не пытается говорить, а когда в палату заходит Матвей Юрьевич, так страшно кричит! Мороз по коже! – медсестра зябко поводит плечами.
– Что кричит?
– Да, кто его знает! Слов не разобрать, просто крик. А в последнее время у нее сознание угнетенное.
– Почему?
– Капаем антидепрессанты.
– Зачем?
– Так Матвей Юрьевич прописал.
– Ага.
Мозги кипят о напряжения. Стрельников был свидетелем нового приступа инсульта, раз, по словам соседа, сам привез в клинику. Он же держит мать Васильевой под неусыпным контролем. Та кричит, завидев его. Почему? И он не просто лечит, а держит ее в состоянии полусна. Зачем? Чего добивается?
От вопросов, на которые нет ответа, начинает болеть голова. Хотя… какое мне дело? Пусть сами разбираются.
– Номер палаты? – поднимаю бровь, резкие иголочки стреляют в висок.
– Семь, – почти шепчет медсестра. – Прямо по коридору, потом налево, последняя дверь. Вы только не шумите, иначе меня уволят. В третьей палате лежит министр сельского хозяйства.
– Стрельников тоже у Васильевой?
– Н-нет, он на обходе.
Больше разговаривать не о чем. Из короткого диалога я узнал все, что мне нужно. Ураган в душе бушевал по-прежнему, но как-то уже иначе: информация заставляла задуматься.
– Санек, можешь оставить меня одного, – смотрю на помощника.
– Нет.
– Очень тебя прошу! Я не собираюсь скандалить.
– Но…
– Вот заладил! – кусаю нижнюю губу от бессилия.
– Хорошо, – вдруг соглашается он. – У вас десять минут. Я на всякий случай вызову охрану, здесь лежат випы, не дай бог потревожить их покой!
Киваю, подкрадываюсь к двери, берусь за ручку, как из палаты доносится сдавленный плач. Тихо приоткрываю створку и превращаюсь в слух.
– Мамочка, как же так? – причитает Васильева слабым голосом. – Мамочка… прости, прости меня!
Приоткрываю дверь больше, вижу голову девушки, склоненную над больной.
– Ы-ы-ы…
От этого звука мурашки бегут по коже, невольно отшатываюсь и делаю несколько вдохов, сердце колотится как припадочное.
– Мамочка, где болит? – Арина вскакивает на ноги.
Наконец хорошо могу разглядеть врага.
От боевой птички с ярко накрашенными губами, которая смело смотрела мне в лицо, когда я приходил в СИЗО, не осталось и следа. В палате находилась худенькая девушка с серым лицом. Ее длинные волосы были собраны в небрежный хвост, хрупкие запястья торчали из рукавов жакета не по размеру.
Что-то детское, беззащитное, совершенно невинное было в наклоне ее головы, в напряженной позе, когда она поправляла подушку матери, целовала ее руки.
– Ы-ы-ы… – стонет больная. – А-а-а…
– Арина. Да, мамочка, это я, – судорожные рыдания кажутся слишком громкими в тишине палаты.
Я делаю шаг вперед и отступаю. Снова пытаюсь войти и не могу. Что-то держит меня, не дает выплеснуть холодную ярость на несчастных женщин, встретившихся впервые за пять лет.
И тут Васильева младшая поднимает голову, мы сталкиваемся взглядами.