Глава 21. Арина
«Мажор согласился!» – душа поет после скандального выяснения отношений в коридоре вип-отделения. И хотя я ненавижу его каждой клеточкой своего тела, маленькая уступка радует безмерно. Мне плевать на косые взгляды медсестер, плевать на презрение, которое льется из глаз Матвея, гордость и достоинство – непозволительная роскошь сейчас для меня. Нужно потерпеть, и все наладится. Я на свободе, почти дома, рядом со мной любимый.
Я влетаю к маме в палату и кружусь от радости. Работы не боюсь, готова сутками трудиться, лишь бы расплатиться со всеми долгами.
– Ы-ы-ы… Ари-на… – вижу, как слезы скапливаются в уголках глаз и промокаю их салфеткой.
– Я здесь, мамочка, рядом. Слушай меня внимательно. Тебе еще немного придется полежать в больнице. Хорошо? Я немножко осмотрюсь, и обязательно заберу тебя домой.
– Лю… Ари…
– Не говори ничего, пожалуйста. Не говори. У нас все будет хорошо. Вот увидишь!
Мама едва кивает, силится улыбнуться углом рта, но губы дрожат, не выдерживая чрезмерного усилия. Она устало закрывает глаза.
Откидываю одеяло, поправляю задравшуюся ночную рубашку, растираю обнаженные холодные ступни. «Надо принести теплые носки», – отмечаю про себя.
За мамой ухаживают хорошо, не вижу пролежней, потертостей и ранок. А что ее ждет дома? Холодные стены и полное отсутствие ухода, потому что я при всем огромном желании не смогу быть одновременно в двух местах. И нанять сиделку нет возможности: никто не захочет работать бесплатно.
Сердце колотится от жалости, в голове крутится куча мыслей.
«Что случилось?» «Почему мама в таком состоянии?»
Мама засыпает, я выхожу в коридор. Где-то рядом должен быть Матвей. Пришло время с ним поговорить.
– Вы что-то хотите? – спрашивает меня медсестра.
– Простите, могу я позвонить доктору Стрельникову?
– Мы номера телефонов врачей родственникам пациентов не даем.
– Матвей Юрьевич тоже родственник.
Медсестра секунду мнется, потом звонит сама.
– Матвей Юрьевич, с вами хочет поговорить дочь больной Васильевой, – звонко сообщает она.
Ее голосок, только что бывший суровым и холодно-вежливым, сейчас журчит, как весенний ручеек. Кажется, от моего жениха действительно все женщины сходят с ума. Почему я раньше не замечала? У меня словно глаза раскрываются.
– Он придет?
– Да, сейчас. И вообще, госпожа Васильева, время посещений закончилось.
– Простите, я скоро уйду.
Матвей появляется почти сразу. Он вылетает из какого-то кабинета и несется по коридору, а полы медицинского халата летят за ним, как крылья. Раньше бы я невольно залюбовалась своим парнем, а сегодня чувствую глухое раздражение. Вроде бы должна быть ему по гроб обязана за преданность и заботу о маме, но почему-то благодарность не рождается в душе.
– Ты спятила? – Матвей хватает меня за локоть и тянет в коридорчик маминой палаты. – Я на работе!
От его слов мгновенно портится настроение.
– Странно, утром ты никуда не торопился.
– Ну, – его взгляд мечется, – возникли непредвиденные проблемы.
– А это что? – показываю на его воротник.
– Что там? – дергается он, а взгляд становится совсем блуждающим.
– Чьи-то губы.
– Спятила?
Он подпрыгивает, как козлик, и несется к зеркалу, в глазах плещется паника. «Эх, ты! – хочется сказать мне. – Там глупо попался!
Но я молчу, жду новую порцию злости с его стороны.
– Ну, и шутки у тебя, Арина! Со своими уголовницами так развлекайся!
– Матвей, я не совсем понимаю. Мы вместе всего несколько часов, а ты меня постоянно тюрьмой попрекаешь.
Отворачиваюсь. Стараюсь дышать ровно, чтобы не взорваться. Что-то не слишком радостная у меня свобода. Я так ждала этого дня! Так ждала! И на тебе…
– Это ты все время в бочку лезешь, я не виноват.
– Ладно, я плохая, ты хороший, – пытаюсь превратить разговор в шутку. – Давай не будем ссориться. Мама спит, а медсестра говорит, что время посещений закончилось.
– Увы, придется тебе добираться самой, – разводит руки Матвей. – Я занят.
И опять глухое раздражение клокочет в груди. Раньше любимый никогда не вызывал такие эмоции.
– Утром ты казался свободным, как ветер.
– Что поделаешь, босс требует объяснений.
– Каких? Он не знает, что ты больше года держишь в вип-палате пациента, не способного оплатить лечение?
– Н-нет, не это.
– Тогда, что? Сестры доложили о скандале в коридоре? Но устроил его хозяин клиники, не я. И ты тут ни при чем.
– Ну, я уже понял, что моя помощь тебе не нужна! – криво усмехается Матвей. – Ты ловко состыковалась с врагом. Смотреть было противно.
– Ах, противно?
Обида захлестнула сознание. И где любовь, о которой он пел с утра? Растворилась в воздухе? Или давно прошла, даже следа не осталось?
– Ты так унижалась! Никакого достоинства.
– Да, его не осталось, ни капли. Я получаю шок за шоком, впору с мамой на соседней койке оказаться.
– Ну, не драматизируй, Ариша. Все же хорошо.
Он делает шаг ко мне, хочет обнять, но я шарахаюсь в сторону, как от паука, даже руки перед собой выставляю.
– Что хорошо? Я вышла на волю. Это хорошо? Или классно, что мама парализована и не может рассказать, что произошло? Или просто здорово, что за год вырос огромный долг?
– Черт! Хватит! Достала нытьем! Я создал Анне Николаевне идеальные условия для выздоровления, а ты еще и недовольна? Неблагодарная! Права была мама…
– Интересно, в чем же она права? – прищуриваюсь, выдавливаю слова сквозь стиснутые зубы, едва держусь, чтобы не влепить любимому пощёчину. Меня уже несет по бездорожью, как тот Мерседес. – Может, ее просветить, кто на самом деле виновник аварии?
– Попробуй только! – любимый шипит и щурит глаза, и любви в них нет ни грамма.
– А что, правда в глаза колет?
– Все! Я пас! – Матвей поднимает руки. – Поговорим: когда у тебя псих пройдет. Я вызываю тебе такси.
Он вытаскивает телефон и действительно называет мой адрес, потом разворачивается и широкими шагами торопится к выходу из отделения, словно хочет сбежать от меня как можно быстрее и дальше.
Я заглядываю к маме, забираю сумку.
– Я завтра обязательно приду, – целую ее в щеку. – Обязательно, вот увидишь.
«Нужно показать маму другому врачу», – мелькает мысль, когда спускаюсь в лифте.
Мне действительно не нравится ее состояние. Совсем не нравится.
Таксист подвозит меня к дому. Уже в начале улицы я начинаю плакать. Не хочу, должна радоваться, но слезы бесконтрольно текут по щекам.
– С вас семьсот рублей, – заявляет таксист.
– Что? – теряюсь я. – Но… должны были заплатить…
– Ничего не знаю, у меня указано, что оплата будет наличными.
Новый шок кувалдой бьет по голове. И этого человека я любила столько лет? Спасла его от тюрьмы, ждала, как безумная, встречи, мечтала о совместной жизни? «Он же не был таким», – шепчет внутренний голос.
Не был, но стал за эти пять лет.
– Подождите, я сейчас.
Выскакиваю из машины и бегу к соседу, который выглядывает из-за забора.
– Дядя Степан, одолжите мне тысячу. Я сниму деньги и вечером вам верну.
– Приехала, красотуля, – улыбается он. – Агата, неси наличку!
Его шустрая полненькая жена скатывается колобочком по ступенькам и радостно улыбается. Она бросается ко мне, крепко обнимает и целует в щеки. Это так трогает, что я всхлипываю.
– Ну-ну, не плачь, – хлопает меня по плечу сосед. – Все образуется. Черная полоса тоже когда-нибудь заканчивается. А тебе посылочку принесли.
Смотрю на него удивленно. Какая еще посылка? В наше время люди ходят сами на почту, а тут почта пришла ко мне. И кто знал, что я именно сегодня буду дома? Чудеса, да и только! И сразу радужные мысли испарились. А если это очередной сюрприз от мажора? Сегодня он мне человеком показался, но, может, это обманный маневр?
– Кто принес посылку?
– Курьер. Агата, выноси.
Соседка выбегает из дома с большим фирменным пакетом «Глории джинс» в руках. Я уже ничего не понимаю, осторожно заглядываю внутрь и вспыхиваю от счастья.
– Ну, что там, показывай! – тетя Агата приплясывает от любопытства.
Я вытаскиваю из пакета джинсовую куртку со своим первым рисунком.
– Вот.
– Матерь божья! Как же красиво! – качает головой дядя Степан. – А машина на ваш Мерс похожа, да и девушка… – он приглядывается и охает: – Это же ты?
– Да я.
В двух словах рассказываю о своей работе, соседи синхронно вскрикивают и хлопают в ладоши.
– Ринка, это же золотое дно! Ты же ноги встанешь с таким талантом и маму вылечишь, – промокает слезы соседка.
– Ага. Если уж сама компания тебе прислала презент, точно уважают, работу дадут.
«Да, уважают», – горько думаю я, разглядывая записку от надзирательницы.
Так, получилось, что авторский экземпляр, отправили в колонию, и он пришел после того, как я уехала. Спасибо, есть добрые люди, передали его мне. Увы, моих данных у компании нет, все контракты шли на имя начальника тюрьмы.
Но подарок стал светлым пятном на фоне чертовски тяжелого дня, напоминание надзирательницы, что меня ждут в ателье, согрело душу. Я убиралась в доме и улыбалась, даже мурлыкала песенку под нос. И среди хозяйственной суеты мелькнула идея: предложить себя мажору в качестве модельера.
Утром, воодушевленная и радостная, приезжаю на фабрику «Альфа-групп», но, увы, мои деловые навыки оказались никому не нужны: мажор хотел видеть меня только в качестве уборщицы.
Что ж, посмотрим, что из этого получится.
Жизнь незаметно вошла в четкий ритм: мажор караулил меня каждый день и отдавал распоряжения. Я выбрала тактику, к которой прибегала и в тюрьме. Выполняла обязанности четко и беспрекословно, но на его провокации не реагировала.
Зато Матвей бесился от злости. Он звонил каждый день и рычал в трубку:
– Плюнь на этого мерзавца! Что ты ему зад вылизываешь?
– У тебя есть деньги? Дай мне в долг, я закрою счета и буду лизать зад уже тебе.
– Фу, Арина! Ты стала такой грубиянкой!
– Могу быть нежной фиалкой, только мне это не поможет, – я делаю паузу, желание позлить Матвея просто разрывает изнутри. – Погоди, есть выход!
– Какой? Кредит возьмешь?
– Нет. Просто предложу себя мажору на ночь. Или две.
– Да, у тебя крыша поехала совсем! – вопит в трубку жених.
Я делаю вид, что размышляю над задумкой.
– А что? Если меня приодеть и сводить в салон, буду вполне ничего.
Умалчиваю о шраме, Матвей его все равно не видел, а обращаться к нему за помощью пропало желание. Еще и его мать долбит звонками, как дятел дерево, требует, чтобы оставила любимого сыночка в покое.
Господи, дай мне терпения!
– Ты точно больная! – не успокаивается Матвей. – Как я с тобой столько лет общался?
– Очень просто: ты использовал меня на всю катушку, а я терпела, потому что любила.
– Вот как ты заговорила?
– Знаешь, дорогой, не хочешь помогать, тогда не лезь! Сама расплачусь с долгами, и способы сама выбирать буду.
Матвей бросал трубку, а на следующий день звонил снова, и так надоел занудством, что я стала отвечать через раз. Разве я думала, что окажусь в западне сразу двух мужчин?
Сегодня я специально пришла на работу пораньше: не хочу встречаться с мажором. Его придирки тоже достали, с трудом сдерживаюсь, чтобы не плюнуть ему в кофе. Выработала привычку – носить термометр с собой. А еще мечтаю отвернуться на секунду, чтобы в бутерброды положили побольше лука и майонеза.
Но, увы, приходится терпеть. Пока мама нуждается в лечении, я буду терпеть. Нужно показать ее другому врачу, но где его найти? Перебираю в уме старые связи.
«Мама Насти, моей ученицы! – озаряет внезапно. – Она же врач».
Но как набраться смелости и ей позвонить? Она наверняка считает меня убийцей.
Пока эти мысли крутятся в голове, протираю пыль на книжных полках в кабинете мажора. Он придирается к каждой пылинке, поэтому осторожно беру в руки фотографии в рамках и провожу по ним салфеткой. И на всех снимках этот гад с мрачным лицом.
На верхней полке замечаю еще одну рамку. Пытаюсь достать, не получается. Тогда сбрасываю туфли, подтаскиваю стул и забираюсь на него.
На этом снимке мажор совершенно другой, юный, нежный, открытый. Разглядываю его. Эрик ласково смотрит на очень красивую женщину и широко улыбается. Его лицо словно озарено внутренним светом, так и сияет. Внешнее сходство угадывается в чертах этой пары. Такие же яркие синие глаза, упрямые ямочки на подбородках.
«Мама. Наверное, она. Интересно, что с ней случилось?» – мелькает мысль.
– Поставь на место! – рявкает кто-то за спиной.
Я вздрагиваю, невольно разжимаю пальцы, фотография падает на пол. Звон стекла бьет по ушам, сердце замирает от страха. Все! Теперь мне конец!
– Ой, простите!
Наклоняюсь, хочу спрыгнуть.
– Стой! Не двигайся! – кричит мажор.
Он подлетает ко мне, хватает за талию и рывком сажает на стол. От удивления я глубоко вздыхаю и закашливаюсь. Смотрю круглыми глазами на злобного мажора, который в панике мечется по кабинету, и выдавливаю из себя.
– Я сейчас все уберу. Простите.
Эрик подлетает ко мне. Он сейчас так близко, что я окончательно теряюсь. Удары сердца шумят в ушах, а под подошвами его ботинок хрустят осколки.
– За что ты просишь прощение? – стонет он прямо мне в лицо. – За что? Почему ты всегда извиняешься? Где у тебя веник и совок?
– В т-туалете.
Эта неожиданная забота ставит в тупик, пугает и лишает опоры под ногами.
– Сиди, не двигайся! Порежешься! Я сейчас!
Мажор вылетает из кабинета и возвращается через несколько секунд. Я не успеваю ни обдумать ситуацию, ни принять решения. Так и торчу на столе, как ваза, только без цветов. Он быстро собирает осколки, рукой стряхивает остатки стекла с фотографии, аккуратно кладет ее на стол рядом со мной.
– Эрик Борисович, – впервые называю его полным именем, – позвольте мне самой выполнить свою работу.
Он останавливается, поднимает голову и вдруг бросает веник и совок на пол.
– Точно! Это ты у меня в рабстве, а не наоборот.
Теперь он прежний мажор, злой, ядовитый на язык, противный, а еще… испуганный, как нашкодивший мальчишка, сделавший что-то невероятное для самого себя и только сейчас осознавший это.
– Извините.
Сползаю со стола, нащупываю туфли, обуваюсь, подметаю, хватаю инвентарь и бочком пробираюсь к двери. Мне и самой неловко, будто только что подглядела в замочную скважину и сделала для себя открытие.
Нет, уж! Надо держаться подальше от этого человека!