Глава 33

Следующий месяц прошел даже спокойно, учитывая учиненный хаос от череды независящих друг от друга событий. В городе появилась землянка, которую никто не смел тронуть, ведь она принадлежала Домасу, да и совет вынужден был согласиться с таким положением дел. Но девушка вообще не появлялась в Вадоме, где о ней сразу же постарались забыть. В Алкионе, учитывая близость лагеря, просто решили по умалчиванию, что она оттуда.

На следующий день после выходки сумасшедшей землянки (когда Крина вылетела из окна зала совета), весьма незаметно исчезли Фиренки, но это было, как глоток свежего воздуха, что признавали даже Затаны. Разговор на следующий день с родителями Орбана нашел отклик у членов совета: они соглашались, что стоит использовать лагерь, как площадку для подготовки групп разведки. Да сумарунцам действительно была нужна правдивая информация о враждебном народе. Поэтому уже через неделю в гетто отправилась первая группа, пока состоящая из трех человек. Владыка для страховки включил в состав землянку, по его мнению, она должна была сгладить появление сильных мужчин, но главное успевать останавливать их от оплошностей. Он не боялся, что она предаст. Здесь уже не обошлось без Киззи: именно она подсказала, как склонить вдову Алексея Демина к сотрудничеству. Елена уже проходила через ужас насилия со стороны сумарунцев, которые просто появились на секретной базе в поисках мести и бесплатных развлечений. После того первого изнасилования, когда ей четко объяснили причины безумия, она потеряла счет мужикам, она их не запоминала, отключаясь от кошмара, пытаясь сохранить разум. Но дочь Аня волновала намного больше, именно она удерживала от кардинального шага.

Вот Киззи и велела вытащить с базы заметно присмиревшую и потерявшую вкус к жизни женщину без дочери. Аню оставили на базе под присмотром женщин. Елена выглядела потухшей и поникшей, ей уже стало все равно, как она выглядит: чем хуже, тем меньше внимания скотов-мужиков. Вдруг тогда мужчины прекратят использовать ее тело для удовлетворения собственной похоти. Она была несколькими годами моложе Киззи, но чувствовала себя просто усталой старухой. Сумарунцы оказались генетически сильнее, вот они своим похотливым напором уничтожали ее методично и безжалостно. Стоило ей услышать предложение, она уже открыла рот для решительного отказа, но сумарунка опередила ее:

— У тебя дочь, — холодно напомнила она, и Елена вся помертвела, резко побледнев: — Я еще не забыла, что она дочь Алексея! Не будешь делать, что говорят, пострадает она. Я могу забрать ее, как Туманов отнял у нас Дрину, и вернуть, например, года через три-четыре, чтобы ты полюбовалась, чему ее научат.

— Она еще дитя, — трясущимися губами взмолилась бедная женщина.

— А с каких лет обучают шлюх? — ледяным тоном спросила Киззи, не отступая от своего. — Ее не тронут, пока не подрастет, но о своей профессии она будет проинформирована досконально. А, может, стоит отправить ее на работу? У нас найдется подходящая колония, где нужны маленькие тела, чтобы пролезать…

— Я сделаю! — истерично перебила Елена, зажимая руками уши. Она не могла сопротивляться, поэтому даже не пыталась. — Оставьте Аню…

— Пока ты ведешь себя правильно, — похвалила Киззи, добившись своего простыми угрозами, в которые землянка верила мгновенно, пройдя свой адский путь, — с ней ничего не случится. Она будет под присмотром твоей подруги. Но…

— Я поняла, — прикрыла глаза молодая женщина.

— Тогда, — удовлетворенно произнесла сумарунка, — вот твое поле работы. Знакомься со своими близкими.

Елена испуганно подняла голову и увидела двух входящих мужчин. Один оказался юношей с длинными до плеч русыми волосами и светлыми глазами. Да и одет был в линялые джинсы, футболку и кроссовки, что она нахмурилась: он походил на землянина слишком сильно.

— Это Андор, — представила его Киззи, видя непонимание землянки: приняла за своего. — Кем его представлять, решай сама. Главное, он уже взрослый.

— Мне двадцать, — сухо произнес он, чтобы развеять сомнения. — Пару лет согласен сбросить.

— А это Ладжос, — познакомила Киззи женщину с более взрослым мужчиной тоже неброской внешности. Он выглядел лет на сорок, но был старше, взрослее, увереннее в себе. Елена сразу почувствовала его презрение и ненависть к ней, да и татуировки буквально ослепляли глаза.

— Он не подходит, — честно ответила Елена, вцепившись пальцами в колени, но Киззи осталась неумолимой.

— Значит, — проговорила она, — сделаешь так, чтобы подходил.

— Татуировки, — устало сказала женщина. — Их слишком много, и они чужие.

— Значит, их не будет, — будничным тоном ответил он на чистом русском языке. — У нас три дня, чтобы все соответствовало.

— Ясно.

— И ты со мной спишь, — жестко проговорил он, — легенда должна быть достоверной.

— Мне плевать, — устало призналась она. — Меня больше нет. Я сделаю все ради дочери, но меня уже нет.

Ее слова не восприняли никак. Это были просто эмоции, ничем не подкрепленные. Так на пятый день в лагерь доставили еще одну партию пленных, среди которых оказались Елена и Дмитрий Александровы, с ними находился еще парень Андрей, брат Елены. Для новых узников выделили дома, как на поселении, но дом Александровых отличался своим наполнением. Они оказались, где надо, и начали изучать обстановку и знакомиться с людьми, уже живущими под строгим контролем с начала Вторжения.

Елена не возражала, когда Ладжос указал ей на одну с ним комнату. А Андор разместился в комнате поменьше напротив, умело отключаясь от ненужных звуков. Женщине повезло намного меньше: она не могла ни оглохнуть, ни ослепнуть. Она видела сумарунца слишком хорошо, он даже свел татуировки, способные выдать его, да и легенда была продумана — обрусевший грек, чего только не бывает в жизни. В шкафах разложили минимальный, самый необходимый запас одежды, и Елена не смела жаловаться: это были нормальные повседневные вещи, а не те открытые вульгарные тряпки, да еще без нижнего белья — как же она ненавидела те лоскуты, не прикрывающие тела. Но ночи уже возвращались уже привычным кошмаром: теперь ее насиловал он, но в отличие от других старался закончить все побыстрее, словно она вызывала у него отвращение и брезгливость. Что было совсем близко, но с физиологией он не боролся, просто брал свое и забывал о женщине рядом. Она была безразлична, он мог думать лишь о жене и дочери, которых увезли с базы, а он ничего не смог сделать. Он подозревал, что скорее всего их уже нет, но точно не знал.

Так в лагерь попали первые сумарунцы, и они осматривались, изучали, ведь здесь сохранился тот уклад жизни, который был в уничтоженном мире, в который их не пустили. Домасы оказались правы: площадку подобрали правильно. Такому по телевизору и слежке не научишься.

В доме Домасов тоже установилось холодное перемирие. Ката рассказала о случившемся в Вадоме, о поведении брата и его девки. Ката склонялась к мысли, что девчонка не представляет опасности для брата, он ее совершенно не ценит, а вот ее тело ему нужно. Их возвращение к ночи осталось почти незамеченным, как и усталость приписали к долгой пешей прогулке, не зная, что парочка до изнеможения занималась любовью в лесу, немного поспала и двинула в путь к дому. Орбан совершенно спокойно нес девушку на руках оставшуюся часть пути и отпустил ее недалеко от Алкиона, чтобы не устраивать ненужное нервное представление для местных.

Как и обещал Орбан, он первые недели привыкал и осматривался к другому укладу и течению жизни. Вета тоже привыкала, учила новый язык, традиции и культуру — все, что объяснял ей муж. Они успели приобрести новые вещи, чтобы не выделяться на общем фоне. Сейчас у девушки появилось очень соблазнительное нижнее белье, которое раньше она стеснялась представить на себе, но с появлением Орбана ее предпочтения изменились. Ей хотелось быть красивой и соблазнительной для него, и она могла это делать. Сейчас у нее появился полный гардероб на любое время года, ведь осень уже давно заявила свои права.

Орбан даже нашел работу в центре координации операций. Он категорически отказывался от командировок на ту сторону, не желая оставлять молодую жену, о существовании которой никто не подозревал. Он просто координировал, давал советы и разъяснял действия силовых структур, зная работу изнутри. Но еще он сильно нервничал по поводу гибели Энра. Конечно, он показал место нападения, а дальше развел руками: ищите сами. И они нашли могилу достаточно далеко от той поляны: там было тело мужчины с двумя пулевыми отверстиями — шансов Энру не оставили сразу, что подтверждали слова Орбана. Ничего другого они так и не нашли, поэтому пришлось принять версию Домаса, ведь против не обнаружилось ни одной улики. Для семьи Больдо это был тяжелый удар: но они мужественно перенесли его, понимая, что война всегда забирает людей. Оставалась лишь надежда, что со временем потери прекратятся вообще. О землянах они не думали вообще, их уничтожение стало бы самым удобным решением проблемы, но совет Вадома пока тянул с приказом, все же уничтожение целого мира под корень это все же геноцид, за который придется отвечать перед Альянсом и миротворцами, еще давно давшими клятву защищать от полного уничтожения миры. Но останавливало еще одно: такой выбор прировняет их к залбодианам, с которыми они воевали и уничтожали ради спасения людей. Да и иметь такую репутацию благородный народ не мог себе позволить, учитывая, что он никогда не чернил себя на всю вселенную. Пока для всего внешнего мира нападение имело веские причины и не вызывало осуждения. Это понимали все сумарунцы, поэтому не требовали от владыки последнего завершающего шага.

Но от посторонних глаз было скрыто самое сокровенное, что могло вызвать взрыв негодования и злобы, который уничтожил все вокруг. На фоне продолжающейся войны между двумя народами разворачивались отношения, считающиеся недопустимыми с обеих сторон, но не для мужчины и женщины. Они просто жили и наслаждались своим тайным счастьем, которое принадлежало только им. Орбан постепенно приходил к мысли, как бы он не любил Вету, а она его, здесь жизни не будет. Первыми возмутятся его собственные родители, затем вся родня, вот он и начинал серьезно задумываться об их будущем, ведь скоро могут появиться дети. Орбан старался не пугать Вету, которой и так доставалось. Он оберегал девушку от лишних потрясений, да и пока позволяла погода они старались появляться дома реже, находя поводы для отсутствия. Вета оставалась в их покоях, когда муж уходил на работу. Тогда она запиралась в квартире, и сама садилась за работу. Ей никто не мешал, вот Вета и писала стихи, очень надеясь, что придет время, и они обретут свое дыхание, когда лягут на музыку. Но и это было не все: чтобы не потерять форму, она тренировалась в предвкушении зимы и катка, который обязательно найдется.

— Работаешь? — раздался от двери мягкий мужской баритон, заставивший девушку поднять голову от блокнота, над которым она нависла.

— Я не услышала тебя, Орбан, — улыбнулась она, увидев его уже входящим в спальню. Он снял куртку в прихожей и остался в черных брюках и тонком свитере, повторяющем изгибы мускулистого торса и хранившем тепло. — Ты великолепно выглядишь.

— Ты еще лучше, — хрипло заявил он, не сводя глаз с девушки. Вета определенно ждала его, лежа в постели и задрав скрещенные ноги наверх. На ней была легкая кружевная ночная-комбинация стального цвета и больше ничего. — Великолепный вид, кьярра.

На дворе стояла холодная осень, поэтому окна открывали на несколько минут, чтобы проветрить помещение, хотя система климат-контроля могла едва ли не все. Сейчас окна были закрыты, в спальне установилась приемлемая комнатная температура, к которой оба привыкли.

Мужчина скинул ботинки и носки, видя, как за ним внимательно с улыбкой наблюдает жена, и с усмешкой снял свитер, небрежно вешая его на спинку стула.

— Подвинься, детка, — низким голосом попросил он, лениво наблюдая за ней из-под опущенных ресниц. Он видел, как жадно она пялилась на его голую грудь, пресс живота и мускулы рук.

— Ложись рядом, — девушка соблазнительно выпрямилась, отодвинулась на свою половину кровати и села на колени, поджав под себя ноги. Орбан растянулся на спине, поправил под головой подушку, собираясь немного отдохнуть. Длинные ноги он скрестил, одна согнутая рука оказалась под головой, другая вытянулась в сторону подушки жены.

— Ты идешь? — выгнул он бровь. — Я приглашаю.

— Конечно, — она сразу прилипла к нему, обнимая и потираясь о мужчину неосознанными и соблазнительными движениями. Для нее это проявление ласки стало естественным и непринужденным, а Домас видел завлекательную красоту и проснувшуюся женскую чувственность в молоденькой девчонке, которая проснулась в ней рядом с ним. Он сразу обнял ее и поцеловал Вету в полураскрытые губы, стоило ей запрокинуть голову. Он никуда не спешил, лаская ее губы и рот, а она скользила рукой по его телу. Обоим не хотелось спешить, огонь мирно тлел, не выходя из-под контроля.

— Привет, детка, — пробормотал он ей в губы и снова накрыл их своими, встречая ее вздох. Ее пальцы ласково зарылись в его волосы, возвращая движение губ и языка.

— Ты голодный? — спросила Вета, устроившись возле сумарунца.

— Пообедал на работе, — ответил он, правильно истолковав ее заботу: — Ты сама поела?

— Да, — успокоила она. — Обед доставили прямо к двери.

— Если хочешь…

— Не надо, Орбан, — покачала она головой. — Не стоит мне без тебя появляться лишний раз, чтобы не раздражать.

— Ты не невидимка, кьярра, — твердо сказал он. — Сегодня мы идем гулять. Хватит сидеть в четырех стенах.

— Договорились, — живо согласилась девушка: она любила делать с Орбаном все, что угодно лишь бы вдвоем. — Хочешь, покажу, что написала?

— Хочу, — его ладонь легла ей на бедро под ткань задравшейся ночной. — Начинай, детка. Я очень внимательно слушаю.

— Хорошо, — хихикнула она, чувствуя теплые пальцы на теле, которые будоражили и отвлекали внимание. Вета потянулась к блокноту, надеясь, что успеет прочесть хоть что-то прежде, чем они потеряют интерес к поэзии. Вета оказалась совершенно права, стоило ей причитать одну единственную строчку: — «Только двое ты и я…». Ты меня слушаешь? — засмеялась она и выронила блокнот на пол.

— Конечно, — пробормотал Орбан, уже перестав делать вид, что полон внимания. — Очень внимательно, детка. Мне понравилась строчка: «Только двое ты и я».

— Не сомневаюсь, — улыбнулась она, удобно устроившись на спине. Она обняла мужчину, начиная гладить по бугрящимся на спине мускулам: он честно прослушал строчку и целиком отдался соблазну. Его лицо уже уткнулось ей в шею, он оставлял на нежной коже дорожку поцелуев, перемещаясь ниже к груди, чтобы уткнуться во вкусно пахнущую ложбинку. Сейчас обе руки были свободны и жадно бродили по ее телу, задирая ночную, чтобы коснуться нежной кожи. Когда его потемневший взгляд уставился на ее грудь, ее соски превратились в твердые вершинки, груди набухли от ожидания и отяжелели. Ее кожа горела от одного его взгляда, делая девушку еще более неистовой.

— Смотри на меня, кьярра, — попросил он, и она с трудом открыла глаза. Мужчина удобно устроился на ее теле, чтобы иметь возможность ласкать в свое удовольствие. Он умудрился просунуть руки ей под ночную, взял груди в ладони, сминая, поглаживая и разминая их. Пока его пальцы колдовали над ее сморщенными сосками, потягивая и пощипывая, из ее горла вылетали стоны страсти. С дыханием, обжигающим ее кожу, он прочертил кончиком языка дорожку вверх по ее шее, потом скользнул ртом по подбородку к ее губам, вбирая их в жестком поцелуе, пока его пальцы легонько колдовали над ее сосками. Он продолжал безжалостные ласки, пока Вета, выгнувшись, не приподняла беспомощно свои бедра с постели. Его пальцы путались в ночной, которая раздражала его, вот он и разорвал ее в клочья, сдергивая наряд с желанного тела. Вета громко закричала и забилась под ним, не скрывая собственного нетерпения и жажды. Ее крик полосонул по нему, как удар кнута, он выпрямился на коленях между ее разведенных ног и сорвал с себя последнюю одежду. Накрыв ладонью ее промежность, он скользнул в нее большим пальцем и, закрыв глаза, застонал: она вся была влажной, скользкой, ароматной и тугой. Она подрагивала всем телом, что возбуждало еще сильнее. Вета протянула руку и сжала ладонь на его торчащем члене:

— Какой красивый, — промурлыкала она, сбивая ему дыхание. — Это все мне?

— Да, — выдохнул он, подчиняясь ее рукам. Он, задыхаясь, стал едва ли не падать на нее, подчиняясь воле разгоряченной женщины. Вета обняла его за шею, тяня на себя, и он уперся обеими руками в кровать по обе стороны от ее плеч, чтобы не раздавить. Он едва не заорал в голос, когда твердая головка коснулась ее влажного жара, и он потерял всю выдержку. Вета сразу же выпустила его член, уже цепляясь за шею мужа обеими руками, и Орбан вонзился в нее, исторгнув крик радости из обоих. Сразу же тело девушки дернулось в конвульсиях, и Орбан вцепился руками в ее бедра, удерживая их на месте под собой. Его тело полностью накрыло ее тело, плечи пригвоздили ее плечи, а губы оказались возле ее уха:

— Даже не вздумай кончать, кьярра! — пригрозил он. — Я только начал.

— Орбан!..

— Лежи тихо!

— Нет! — ее глаза пылали не меньшим огнем, чем его, когда он взглянул на нее. Вета забросила ноги ему на поясницу, сцепив в замок, а ее пальцы добрались до его зада, впиваясь ногтями, и он в рывке снова вошел в нее: — Не останавливайся, любимый! Жестче!

— Да! — выкрикнул он в ответ, вонзаясь в ее сжимающееся вокруг него лоно, входя так глубоко, что терялся в ней. Он дал девушке то, о чем она просила: он брал ее мощными толчками, вырывая крики и судорожные тиски, способные просто опустошить его, но он продолжал неистово брать жену. Он сжимал ее бедра, выходил и вновь вколачивался в нее, доходя до самого конца.

— Ор…бан…

— Что ты со мной делаешь, кьярра? — выдавил он, продолжая тереться от нее своими бедрами, заставляя двигаться. Он полностью вышел и мощным толчком снова погрузился в нее.

— О, да, — всхлипнула она и неожиданно кончила, заставив содрогнуться и мужчину, которого стискивала в объятиях. Она прерывисто вздыхала между его толчками, вращала бедрами и насаживала себя на него. Как только он врезался в нее, ее зубки прикусывали его плечо, чтобы заглушить звуки, все равно оглашающие спальню бурно и бесконтрольно. Вета сильно прижимала его к себе, чтобы он не мог отстраниться, и снова кончила, выдыхая только его имя так, что он усилил напор и сам кончил, извергаясь в нее в судорожных спазмах оргазма. Домас продолжал медленнее двигаться в ней, сжимая жену в объятиях: Вета обжигала его, пока он изливался в нее волна за волной.

Они передохнули, приходя в себя после накала, от которого трещал воздух, и оделись потеплее, чтобы выйти на улицу. Орбан надел то, в чем щеголял с утра, а вот Вета достала из шкафа теплые узкие брюки, водолазку и куртку. Мужчина не отказал себе в удовольствии понаблюдать, как одевается жена, и она не возражала.

Через несколько минут они вышли из дома, представляя странную, но уже привычную пару. Сумарунец был одет во все однотонно темное и стильно суровое, девушка же позволила себе быть более раскованной. Поверх теплой темной одежды она красиво накинула в пару оборотов вокруг шеи яркий широкий шарф. Он сразу разбавил костюм, добавляя колорита, и Вета не смущалась, что сумарунцы так не носят. Она все равно была чужой и выделялась на фоне людей, поэтому считала глупым уподобляться им, если внешность каждый раз выдавала ее.

— Так куда мы идем?

— Терпение, — хмыкнул Домас, идя чуть впереди девушки, хотя он хотел оказаться рядом, чтобы она взяла его за руку и прижалась, обдавая своим теплом. Они дошли до челнока, погрузились в него, и Домас плавно взлетел с места, будто и не было долгого перерыва в пилотировании. Вета устроилась рядом, даже не пытаясь помогать ему. Ее пугала новая техника, да еще такая разрушительная, но Орбан надеялся, что она привыкнет и научится, ведь машину умела водить. Он включил бортовой компьютер, который уже проложил курс, учитывая введенные данные и последнюю информацию о боях с землянами, которые то захлебывались, то ударяли с новой силой, которая скапливалась и прорывалась наружу.

— Орбан, что ты придумал?

— Еще одна задумка, детка, — признался он. — Надеюсь, тебе понравится.

— Не томи, пожалуйста, — попросила она, с любопытством разглядывая мужчину: он был весьма доволен собой.

— Дай сделать сюрприз, — попросил Домас с усмешкой. — Тебе очень понравится.

— Хорошо, — растерялась Вета, не догадываясь, о каком сюрпризе говорил мужчина. Орбан удовлетворенно кивнул: Вета не стала канючить и приставать, уговаривая все рассказать, хотя интересно ей было.

Они пролетели над территорией сумарунцев с десяток километров, пока не приземлились в соседнем городе. Здесь тем более хватало сумарунцев, но Домас совершенно не волновался, что на его жену набросятся. Он посадил челнок в парковочном ангаре, отстегнул ремень безопасности и выключил двигатель. Он внимательно посмотрел на девушку:

— Не отходишь от меня ни на шаг, Вета, — серьезно предупредил он. — Это не Алкион, где меня знают. Поэтому лучше держаться очень близко, чтобы не возникало соблазна.

— Я поняла, Орбан, — так же послушно ответила она, не вступая в ссоры.

— Тогда идем, — собрался он с мыслями и на всякий случай поправил на бедре кобуру с бластером, снимая его с предохранителя. Он не хотел крови, но был готов ко всему. Вместе они вышли из челнока, который Домас запер на сигнализацию во избежание сюрпризов. Сейчас жена шла по левую руку от него, чтобы сторона с оружием была свободна. Он сам демонстративно взял ее за руку, чтобы окружающим не лезли дурные мысли в голову. Они сразу вышли на улицу и зашагали к дальней части города, где виднелись предприятия, которые возвели, взяв за основу уже готовые заводы и фабрики, произведя необходимые реконструкции. Орбан прошел к проходной, где их пропустила система безопасности, и они оказались в прохладном коридоре с дверями по обеим сторонам. Вета не пыталась вчитываться в таблички, доверяя решению мужа. Они остановились перед третьей дверью, которая с легким шипением отъехала в сторону при срабатывании датчика движения.

Мужчина пропустил Вету вперед и лишь потом вошел следом. Они оказались в просторном складском помещении с коробками на стеллажах, где пахло металлом и кожей. За конторкой сидел сумарунец лет сорока, чьи бирюзовые глаза при появлении гостей сначала вспыхнули, а затем стали угрюмыми: землянка на его территории.

— Как с моим заказом, Гюри? — небрежно спросил Домас вместо приветствия, делая вид, что не замечает испортившегося настроения хозяина.

— Сделал, Орбан, — ответил он. — Только не понимаю, зачем тебе это.

— Показывай, — предложил мужчина, не отвечая на вопрос, и немного посторонился, чтобы Вета могла увидеть его подарок. Сумарунец уткнулся в компьютер, ища место на стеллаже, где лежали нужные коробки. Автоматизированная система сама выдвинула полку, погрузчик взял товар и доставил на прилавок.

— Смотри, — предложил Домас оробевшей девушке, и Вета сделала шаг к прилавку, не видя на коробках никаких наклеек или этикеток, просто тара с неясным содержимым. Она увидела шесть коробок, половина из которых была большего размера. Ближе всего лежала маленькая коробка, ее то она и открыла. Убрав в сторону оберточную бумагу, девушка уставилась на содержимое, едва веря глазам. Там на дне, сверкая сталью, покрытой никелем, лежали новенькие белые коньки. Осторожно Вета взяла один конек, придирчиво и внимательно изучая: ботинок один в один напоминал ее собственный, даже шнуровка с заклепками на верхней части была такая же. Подошва отливала бежевым цветом, каблук был черным, лезвие в меру острым и даже на мысках были зубцы, без которых на льду во время катания делать нечего. Она сообразила, что во всех коробках коньки, и их достаточно много. Вета положила белый сапожок на место и заглянула в соседние коробки — там лежали бежевая и красная пары, близнецы первой. И это были женские коньки. Чтобы подтвердить свою догадку, она заглянула в оставшиеся упаковки, там лежали две черные и одна серая пара мужских коньков. И Вета знала, кому они окажутся в пору.

— Что скажешь? — тихо спросил Орбан, видя, как аккуратно девушка касается обновок. — Угадал?

— Да, — импульсивно выпалила она, и Гюри совершенно непонимающе нахмурился при виде неподдельной радости девчонки: радоваться ботинкам на лезвиях, в которых невозможно ходить, попахивает идиотизмом. — Спасибо, Орбан. Ты лучший.

— Тогда забираем покупку? — выгнул он бровь, и Вета подскочила на месте, как девчонка, бросилась на миг ему на шею, крепко сжав ее, и снова оказалась у прилавка, растерянно переводя взгляд с коробки на коробку

— А какие берем?

— Все.

— Как все? — пролепетала она. — Зачем так много?

— Под платья, — объяснил он охотно. — Да еще неизвестно, когда сможем заказать новые. Гюри, — перешел он на родной язык, — оплата уже поступила на счет. Проверяй.

— Я видел, — заверил он. — Можешь забирать. Но я совсем не понимаю, зачем такое.

— И не надо, — отмахнулся он. — Ты мне лучше сделай еще детские коньки белые и черные каждого размера. Начни со средних размеров детей лет четырех-пяти. По три пары каждого размера. Остановишься на ее размере для девочек, а мальчиковые доведешь до моего.

— Зачем?

— Надо, — неприкасаемым тоном ответил он. — Потом увидишь. Должно получиться.

— Ладно, — Гюри быстро упаковал обновки в один большой пакет. — Захочешь, объяснишь. Когда приедешь за заказом?

— Никогда, — пожал он плечами и прямо с наладонника отправил сообщение с координатами склада, где он арендовал целый бокс. — Отправишь все сюда, как пройдет оплата. Потом я решу, что с этим добром делать.

— Ты знаешь, — вздохнул сумарунец, — какой ты странный?

— Бывает, Гюри, — отмахнулся Домас, беря в руки увесистый пакет. — Ты только не переживай: странности могут спасти жизнь.

— Все изготовим за неделю, Орбан, — сверился с графиком мужчина. — Я уже поставил твою обувь в очередь. Лекала есть. Программа сама поменяет размеры и соберет каждый ботинок.

— Спасибо, Гюри, — поблагодарил его заказчик. — Больше таких странных заказов не будет.

— Буду благодарен, — буркнул он, не представляя, как отвечать на расспросы любопытных. Он надеялся, что ничего не будет: заказ оплачен, получен и его забрали. Что еще надо?

Орбан покинул фабрику вместе со спутницей, которая сразу забрала в коридоре сумку, и он не стал спорить: ему были нужны обе свободные руки.

— Коньки это половина проблемы, — проговорила Вета. — Где нам найти правильный лед? Ты же понимаешь, Орбан, мало залить каток, надо еще выровнять покрытие, иначе мы ни шагу не проедем.

— Озеро просто огромное, детка, — пожал он плечами. — Найдем пятачок, который разровняем сами. Там и начнем тренироваться.

— Надо начинать на полу, Орбан, — взглянула на него девушка. — Сначала нужно заучить основные шаги, чтобы ты понимал, куда и как ставить ноги. На льду у тебя появятся уже другие проблемы с равновесием и координацией.

— До настоящих холодов у нас есть время, — успокоил он. — Предлагаю начать уже завтра. Никогда не была в роли тренера?

— Нет, — улыбнулась Вета, — а вот постоянно в качестве испытуемого на прочность и выносливость постоянно. У меня есть опыт. Надеюсь, тебе понравится.

— Чувствуется, — глубокомысленно кивнул он, — тебе понравится тренерская работа.

— О, да, — хихикнула она. — Очень. Особенно когда слушаться придется тебе, чтобы не упасть, милый.

— Не язви, — поморщился мужчина. Они негромко разговаривали на русском языке, избегая подслушивания, ведь этот язык знали пока считанные единицы. — Это невежливо.

По пути к ангару им встретилось кафе прямо на площади. Сейчас работал теплый зал и продажа напитков на вынос. Не спрашивая, Орбан купил два горячих напитка из пряностей, фруктов и семян тхеи, чем-то похожего на кофе. Сам стаканчик оставался температуры тела, а вот содержимое могло обжечь, поэтому они устроились на скамейке, осторожно попивая остывающий напиток.

— Стоит уже покинуть город, Орбан, — негромко проговорила Вета. — На нас обращают внимание.

— Скоро поедем, — согласился мужчина, цепко осматриваясь по сторонам: появление Веты, как кость в горле. Он видел, что ее не принимали и не примут, как бы они не старались, Вета никогда не станет своей. А вот без нее он уже не хотел жить, поэтому придется снова делать выбор, хотя она не жаловалась, но он и так знал, что ей тяжело, и они спасают друг друга своей близостью и любовью. Значит, меняться придется тому, кто сможет.

— Скажи, — небрежно спросил он, — как ты относишься к путешествиям?

— К каким? — озадаченно посмотрела на него девушка.

— Посмотреть внешний мир, — объяснил Домас. — Заодно здесь ситуация может успокоиться. Не хочу я воевать в этой грязной войне! Я словно меж двух огней: и там свои, и здесь тоже.

— Я не возражаю, — подумав, согласилась она. — От моей семьи никого не осталось: одни могилы.

— Ты так спокойно об этом говоришь, — негромко сказал он, присматриваясь к ней. — Ты как?

— Не знаю, — честно призналась она, пожав плечами. — Странное чувство: разумом я понимаю, что их нет, но я будто схожу с ума и верю, что они уехали очень далеко в другой город.

— Так легче переживать боль, детка, — тихо и понимающе проговорил он, уставившись вдаль задумчивым взглядом. — Москвы нет. Если не уехали за город… а Сирия…

— Что Сирия? — тихо спросила Вета.

— Базы бомбили в первую очередь, — глухо признался он. — Все же боеприпасы, оружие, техника, солдаты, обученные воевать… Не могли не уничтожить…

— То есть, — неестественно спокойным голосом спросила она, — ни Вани, ни Марины, ни девочек нет? Ты пытаешься сказать мне это, Орбан?

— Базы всегда строили особняком от городов, сохраняя секретность, — напомнил он. — Опять же там другая вера, боевики. Считай, там государство в государстве. Женщины и дети могли уцелеть в бомбоубежище. Думай именно так, детка. Их могли успеть укрыть от снарядов, но как выживать потом…

— Я буду надеяться, — тихим голосом проговорила она, — что на молодую женщину с тремя детьми не поднимется рука. Что им помогут.

— Конечно, — не стал пугать своими предположениями мужчина: белая и красивая женщина в мусульманской стране, да еще без защиты мужа. Она сможет выжить, но предпочтет броситься в ущелье, лишь бы избавиться от такой жизни. Да Вета и сама все это знает, просто боится сказать. Он поставил стакан рядом на сиденье и крепко обнял ее за плечи, разделяя боль от потерь. Она шла по его собственному пути, только сейчас он готов был отдать собственную жизнь, чтобы уберечь от мук. Вета тоже поставила недопитый напиток и прижалась к его груди, впитывая его тепло и сострадание.

— Если бы я мог избавить тебя от этого, детка, — глухим голосом произнес он, — я бы это сделал.

— Знаю, — она крепко сжала его предплечье и беззвучно заплакала, цепляясь за него. Орбан сжимал девушку, давая выплеснуть боль, и она очищалась, очищая и его. Домас сжимал жену, его руки медленно гладили ее содрогающееся тело, а Вета держалась за него и плакала без причитаний и криков. На них уже начали поглядывать, но настоящее горе девушки и замкнутое лицо мужчины с холодными глазами не способствовали цеплянию к ним. Сумарунец скрипнул зубами, давая Вете справится с болью, которая уйдет не сразу, а еще долго будет мучать. Он спрятал лицо в ее волосах, прикрыл глаза и поцеловал в макушку: «Я рядом», — шепнул он, и она с негромким криком спрятала лицо на его груди и изо всех сил обняла за талию под курткой.

— Ты успокоилась? — тихо спросил он.

— Да, — шмыгнула она носом и осторожно отодвинулась от мужчины. — Я в порядке.

— Держи, — протянул он ей носовой платок, и она вытерла мокрое лицо и высморкалась, не замечая его теплой улыбки.

— Что? — подняла она на него влажные глаза.

— Ты напоминаешь мокрого котенка, детка, — объяснил Домас, — Бери пакет и кофе. Пора действительно убираться из города.

— Не имею ничего против, Орбан, — после слез она немного выдохлась, но легче стало. Он встал первым и дождался, когда Вета окажется рядом. Он привычно осмотрелся по сторонам, подмечая все мелочи. Он решил идти по главным многолюдным улицам, чтобы их не загнали в ловушку, но толпа тоже была угрозой, ведь пырнуть ножом и затеряться среди других очень просто.

— Иди сюда, Вета, — неожиданно резко схватил ее за руку мужчина и оттащил на край улицы к бордюру. Он прощупывал людей, пытаясь найти опасность. Вета послушно остановилась рядом, беря себя в руки: сейчас ее истерика навредит обоим, да и бесполезное это дело. Орбан еще раз холодным взглядом прощупал толпу, определяя врагов и нашел: горячие молокососы, но опасные в своем необдуманном гневе, где могут пострадать невинные люди. А этим троим был важен сам процесс избить одного, да покуражиться над другой. Сумарунец хладнокровно прикинул ситуацию, они не дадут ему спокойно уйти, вот и стоило дать желаемое, но по его плану. Лишние свидетели, да и мельтешащие прохожие были не нужны. Поэтому он еще раз прикинул расстояние до ангара и обдумал несколько другой путь.

— Давай прогуляемся, где поспокойнее, детка, — негромко предложил он, умышленно говоря по-русски: эти в силу максимализма юности недооценили человека и ситуацию. Вот Орбан и собирался преподать необходимый и болезненный урок.

— Ясно, — притихла она, надеясь, что все обойдется. Без просьб с его стороны она пошла на шаг в стороне, давая мужчине место для маневров. Свое поведение она знала досконально: отступить подальше и дождаться окончания потасовки.

— Сразу вжимаешься в стену, — с улыбкой проговорил он, кивая на цветущий последними поздними цветами куст. Домас надеялся, что не ошибся в расчетах и идиоты не собираются его убить. Тогда они не оставят ему выбора. Сейчас самым слабым звеном была его собственная жена, поэтому он не исключал возможности, что полезут и к ней, а оставлять ее беззащитной он не мог. — Сейчас со смешком обними меня за талию, поцелуй в щеку и забери бластер. Естественно и непринужденно, детка. Прячь сразу за пояс брюк спереди.

— Отлично, Орбан, — засмеялась она, словно он сказал самую веселую шутку, но ей было не смешно, а страшно за него. Ведь сначала набросятся на него. Ее пальцы, скрытые их телами, обхватили тяжелую рукоятку оружия, и она спрятала его там, где приказал мужчина.

Преследовавшие их отморозки не заметили ничего подозрительного, а вот нежности девчонки и улыбка, с которой этот предатель принимал ее благосклонность, рассердили еще больше. Вета сразу отодвинулась от своего спутника, чувствуя животом тяжесть бластера, а они даже не заметили, ослепленные гневом, пустой кобуры. Орбан уже был готов: они с Ветой стали спускаться по лестнице, ведущей вниз к дорожке вдоль стены города. Они дошли до площадки, достаточно широкой между двумя пролетами лестницы. Именно здесь прикинул Орбан, придется задержаться. Он давно перестал улыбаться, сосредоточившись на преследователях. Девушка сразу метнулась к стене, прижимаясь к ней, чтобы не мешать. Она застыла, во все глаза глядя на разворачивающуюся драку.

Они догнали его, обступая и подставляясь под удар, от которого Домас не стал уклоняться, если они все для себя решили. Двое остались за спиной и сбоку, а первый попытался оказаться на пути. Орбан даже не взглянул на него, игнорируя недоумка, который вряд ли имел хоть какой-то армейский или военный опыт, иначе мог отступить, учуяв более сильного противника. Домас толкнул его плечом, проходя дальше, чтобы ступить на ровное место. Его куртка уже была расстегнута для удобства, а руки были свободны для отражения атаки.

— Эй?! — грозно окликнул его главный, сдвинувшись с места, когда незнакомец прошел мимо, заставляя обернуться. — Любитель бледных дикарок! Что ты здесь забыл?

Орбан развернулся, оказываясь лицом к лицу с парнем, держа всех перед собой. Они стояли поодаль друг от друга, чтобы не мешать, но добраться до Домаса мог каждый. И они напали: говоривший замахнулся в голову мужчине, но Орбан легко согнулся, проходя под ударом, его ладонь в знакомом блоке пошла вниз, защищая корпус от пробивания ногой, которую сумарунец, не сдерживая себя, послал вниз по другой траектории. Он быстро скинул куртку, швырнув ее к краю лестницы, чтобы его тело свободно и мощно двигалось в драке. Он снова уклонился от удара в голову и со всей силы толкнул идиота на ступени лестницы позади. Юнец приложился к булыжникам. На его теле определенно появятся синяки, но Орбан пока сам так ни разу и не ударил, надеясь, что они одумаются.

— Парни, — насмешливо обратился к ним мужчина, тесня двоих, которые оказались рядом, — вы чего такие негостеприимные и злые?

Сейчас они уже вдвоем напали на Орбана, демонстрируя хорошо поставленную технику рук и ног, но и он не отставал. Сумарунец начал использовать свои навыки в полную силу, отбивая каждый удар, предугадывая его за миг. Он уловил момент и схватил самого говорливого в болевой захват, выворачивая руку назад и ставя его на колени. К ним бросился его друг, и Орбан встретил его отработанным движением, нанося уже удары сам. Его колено полетело вперед, врезалось в корпус и складывая бойца пополам. Он ухватил одну руку в замахе, удерживая ее вывернутой под невообразимым углом в сторону, и нанес кулаком удар по лопатке, заставляя закричать от боли.

Орбан видел, что один еще нянчит онемевшую руку, поэтому пока не опасен, а вот последний решил напасть со спины. Спецназовец просто в рывке выбросил ногу назад, впечатывая подошву в диафрагму сосунка, и он кубарем полетел вниз с лестницы, считая телом каждую жесткую ступеньку. Он остался мешком лежать в пыли, потеряв сознание от боли. Когда на Домаса, который выпустил свою жертву, бросились сразу двое, обозленных проигрышем, сумарунец больше не миндальничал. Он бросил свою руку вперед, делая спираль с метнувшейся к нему конечностью соперника, и сразу кулак полетел в лицо, ломая нос. Второму досталось носком ботинка по голени, и он согнулся. Орбан снова прошел под ударом в голову и врезал в живот, не сдерживая своей силы, разрывая врага от боли. Теперь уже Орбан сам врезал по физиономии ближайшему врагу, разбивая лицо в кровь. Он умудрился перехватить руку соперника, взял в захват и другой сжал шею, не давая вырваться и дергаться:

— Не трогай мою женщину, идиот! — дал ценный совет Домас и вырубил врага, нанося серьезный удар по горлу. Еще один враг рухнул на лестничный пролет, где и остался лежать без движений. Когда Орбан начал разворачиваться к последнему стоящему на ногах, он услышал, как холодно и расчетливо прозвучал голос Веты:

— Не надо! И приказ явно относился не к нему. Девушка свободно говорила на его языке, что впечатляло: — Я выстрелю. Орбан, иди сюда!

Домас уже стоял лицом к ним обоим и видел, что произошло. Пока он вправлял мозги этим двоим, последний достал бластер, чтобы пустить его в ход, и целился ему в спину. Вета не подвела: она опередила врага, не давая завершить задуманное. Она уже знакомо целилась в спину сумарунца, который замер, боясь пошевелиться. Он почувствовал направленное на него дуло и прекрасно понимал, что любое неосторожное движение и рана ему обеспечена. И девчонка угрожала ему, говорила на его языке и искренне защищала своего любовника. И этот сумарунец был странным и пугающим: он не побоялся дать девке заряженный бластер, не сомневаясь, что она не покалечит уже его. Орбан подошел к мужчине, который даже перестал дышать, забрал у него оружие и послушно подошел к своей шлюхе, которая опустила бластер только рядом с ним. Парень повернулся к ним, не скрывая своей ненависти к обоим.

— Предатель!

— Не преследуй женщину другого мужчины, — хладнокровно посоветовал Орбан, — кем бы она не была!

Подбросив бластер в воздух, Домас поудобнее его перехватил и нанес удар в височную область, усиливая его твердость оружием. Парень рухнул вниз, как подкошенный, теряя сознание. Орбан вытащил заряды из бластера, засунул их в задний карман брюк и бросил бесполезное оружие на грудь идиота.

— Уходим, детка, — произнес он, даже не запыхавшись. Вета вернула мужу оружие, подхватила пакет и перепрыгнула через лежащее тело, опираясь о протянутую руку мужа. Сейчас Домас уже не выпустил ее пальчики из своей теплой ладони. Они едва не бежали, пробираясь к ангару, и вошли в него через боковой вход. Орбан не собирался задерживаться в Нурдане, чтобы не давать объяснений по поводу драки, которую могли заснять камеры или нет. Проверять очень не хотелось.

Уже не обращая внимания на удивленные взгляды людей, сумарунец подсадил девушку в салон челнока и легко запрыгнул следом, запечатывая люк. Он поспешно занял место пилота, когда Вета уже пристегнула свой ремень безопасности. Пакет с коньками валялся в салоне за их спинами, и Орбан сразу вылетел через открывшиеся ворота ангара, сжав рукой холодную ладошку жены.

— Все хорошо, детка, — тихо и успокаивающе произнес он, поднося ее пальчики к губам, согревая их своим теплом. — Я никому не дам тебя в обиду.

— А ты? — с тревогой спросила она. — Что будет с тобой?

— Сейчас у меня есть смысл жизни, кьярра, — улыбнулся мужчина, — и я не собираюсь проигрывать. Все будет хорошо.

— А я не собираюсь потерять тебя, Орбан! — предупредила она.

— Не потеряешь.

— И я знаю, что нам нужно сделать, Орбан.

— Что? — в плохом предчувствии уточнил он, уже подозревая ответ.

— Я научу тебя кататься на коньках, — проговорила Вета. — А ты меня научишь самообороне.

— Вета…

— Послушай, милый, — мягко перебила его девушка, — я знаю, что значительно слабее всех, но у меня уже есть подготовка. Я хочу быть уверена, что ты не пострадаешь, Орбан. Я тоже хочу защищать тебя.

— Так не делается…

— Именно, Орбан! — кивнула девушка, и он замолчал, слушая ее, ведь она смотрела на оба мира со своей точки зрения. — В твоем мире так не делается! Поэтому никто не будет ожидать, что женщина бросится на защиту мужчины. В моем мире так бывает. Женщины защищают тех, кого любят. А я люблю тебя, Орбан.

— Я научу, — сдался он на ее уговоры. — но ты поклянешься мне, что сначала будешь думать. Думать, Вета, а не безумно рисковать.

— Не буду, Орбан, — тихо дала слово девушка. — Я не могу оставить тебя одного в этом мире.

— Тогда посмотрим, на что мы способны вместе, детка, — сжал ее пальцы мужчина, давая обещание.

Челнок взял курс в сторону Алкиона, но Домас не спешил домой, он высматривал место, где можно было без лишних глаз и ушей заниматься своим делом. Модуль делал заходы, увеличивая радиус отклонения от города, ища хоть что-то. Орбан лишь надеялся, что интуиция его не подведет: такие места любили не только преступники и сектанты, но и спортсмены, прятавшиеся от любопытных глаз журналистов, поклонников и соперников. Здесь не могло не быть кордона для тех, кто желает простора для работы и скрытия своих секретов. Стоило им залететь чуть глубже в склоны гор, уже стоящих в белых шапках снега, как они увидели небольшую долину. Она раскинула свои просторы среди горных хребтов, которые зимой целиком покрывались снегом, а в остальные сезоны слой белого мрамора становился тоньше. Сюда можно было добраться нас вертолете, да и со связью были проблемы — рация всегда работала с перебоями, но место сделали на совесть для подготовки команд для зимних видов спорта. Правда в этом году уже наступила осень, а спортсмены так и не прилетели.

Дом, который оказался на самом отшибе, представлял из себя достаточно добротное и твердое строение. Нижний этаж сложили из камней, внизу расположился подпол, а второй этаж целиком был из толстых бревен. В доме поставили большую печь, рядом на участке построили просторную баню и сарай для спортивного инвентаря, который тщательно выбирали из огромной массы предложенного на складах и специализированных магазинах. Чуть ближе к середине равнины меж двумя снежными склонами расположилась припорошенная снегом вертолетная площадка, на которую Орбан и посадил челнок.

— Ну как?

— В доме двое, — невозмутимо ответил он на взволнованный вопрос жены. — Скорее всего хозяева.

— Вряд ли, Орбан, — не согласилась Вета, изучая владения долгим взглядом: — Обслуга скорее всего. Хозяева сюда по большим праздникам наезжали или с гостями, чтобы убить наповал.

— Стоит уточнить, — двинулся первым к люку мужчина. — Это идеальное место для наших тренировок и отдыха. Здесь можно расчистить место для катка и перевести дух, когда в Алкионе станет душно.

— Большой каток не получится.

— Для начала сойдет. Прыгай, поймаю, детка, — успокоил сумарунец и спрыгнул вниз. Он сразу развернулся и протянул руки девушке, которая смело спрыгнула с подножки ему в объятия.

Его ноги оказались в снегу по щиколотку, вот он и не хотел, чтобы Вета намочила ноги. Он поднял ее на руки, не позволив коснуться снега даже подошвой ботинка. Развернувшись, он направился к дому, надеясь, что мирная и романтическая картина удержит от быстрого нападения и даст время для серьезного разговора. Мужчина донес жену до расчищенной перед домом дорожки и поставил ее на ноги, отряхиваясь от снега, что умудрился попасть за отвороты ботинок.

— Кто вы такие? — сумрачно спросил мужчина в теплом тулупе, валенках и шапке-ушанке. В их сторону смотрело дуло дробовика. Глаза на обветренном лице казались угрюмыми и уже понявшими расклад. Борода от седины вся посеребрилась и опускалась до ворота свитера.

— Отпусти оружие, отец, — негромко попросил сумарунец мягко, но твердо. — В девочку попадешь. Мы не опасны.

— Кто такие? — повторил он вопрос, не опуская дробовик, испытывая настороженность. Он кивнул на челнок: — Что это еще такое? Никогда не видел.

— Личный транспорт, — ответил Домас. — Может, поговорим в доме? У меня девочка замерзнет и заболеет. Если боишься, можешь не убирать дробовик. Только не стреляй. Попадешь же…

Мужчина еще раз присмотрелся к гостям, видя, что рядом с мужчиной стоит в осенней одежде и уже действительно дрожит от холода худенькая девчонка. Да и странный незнакомец пока не представлял опасности и не делал резких движений. Вот он и принял решение, руководствуясь своей интуицией:

— Заходите, — он отступил от двери по длинному крыльцу-веранде. — Любое резкое движение, и я выстрелю.

Конец первой книги