ГЛАВА 12. Звонок

Тимофей входит в светлую зону кухни-гостиной, и я впервые вижу его не собранным, а уставшим. Настоящей, глубокой усталостью, которая лежит тенями под глазами и слегка опустила обычно прямые плечи. Проводит руками по волосам. На нём кожаная куртка и тот же свитер. Он останавливается, увидев меня, и на мгновение его лицо остаётся непроницаемым. Потом уголки губ немного поднимаются в подобии улыбки, больше похожей на гримасу облегчения.

— Цел, — говорит он коротко, снимая куртку и бросая её на стул. Голос хриплый от недосыпа. — Уже успела обжиться?

— Спасибо за уху, Надежда невероятная стряпуха, — отвечаю я, чувствуя неловкость. Неловкость и какое-то странное стеснение.

Он здесь. Реальный, пахнущий холодным воздухом и дорогой кожей. Я стою всё в той же одежде, в которой уехала от Прохора. Дома шкафы ломятся от шмотья… но разве это имеет значение сейчас?

— Надя волшебница, — он улыбается мне. — Самолет трясло как сумасшедший. Думал, не долечу.

— Ты шутишь? — вырывается у меня.

— Я сейчас. Пойду умоюсь с дороги.

К нам приходит Надежда, быстро ставит для нас тарелки и приборы. Дымящаяся уха, немного ржаного хлеба, плоская сервировочная тарелка с нарезанной отварной курятиной, авокадо, кусочками свежих огурцов.

Тимофей возвращается. Усталость никуда не делась, но взгляд снова острый и собранный.

— Рассказывай. В деталях. Про эту чёртову галочку, про ощущения. И про то, что помнишь о Мухине.

И начинается не ужин, а совещание. Я говорю, он слушает, изредка задавая точные и меткие вопросы. Когда я описываю схему Прохора с Мухиным — как через покупку и перепродажу «убыточного» антиквариата уходили деньги и «дарились» взятки чиновникам — Тимофей медленно, с пониманием кивает.

— Это идеально ложится на одну из его схем по выводу активов, — говорит он. У него на планшете уже открыты какие-то графики и цепочки счетов. — Мухин не просто антиквар. Он живой платёжный терминал. И он, скорее всего, не предатель в привычном смысле. Он актив. И Прохор, почуяв, что ты выходишь на связь с покупателем коллекции, через него же и запустил этот рывок в квартиру. Чтобы мы усомнились друг в друге. Классика.

— Как по мне, то Мухин предатель. Он сказал ему, что я знаю имя покупателя. Этого достаточно. Два слова. Зачем ты его выгораживаешь?

— Я имею на это право. Я пока не всё проверил.

Он говорит уверенно, но я ловлю себя на том, что слежу не только за словами. За тем, как он водит пальцем по экрану, за тем, как напрягается его челюсть, когда он думает, и за тихим, едва слышным стуком его ногтя по столу. Меня к нему тянет, как магнитом. Как такое возможно, Берта? Встряхнись!

И это притяжение пугает. Слишком быстро. Слишком опасно.

Очень часто мы придумываем в своей голове образ человека, который нравится, но которого мы ещё совсем не знаем. Наделяем его теми качествами, которыми бы нам хотелось, чтобы он обладал. Пропускаем его через свою систему ценностей, о которой он подчас не имеет никакого понятия.

Я этого боюсь. Трусиха.

Да, безопаснее всего общаться с людьми своего круга, знать его родителей, примерно понимать его ориентиры, даже его планы. Но гарантий нет. Жизнь иногда открывает такие неожиданные черты характера в знакомом человеке, или он мечтает о таких странных и неприемлемых вещах, что не знаешь потом, куда от него деться. Примеров из жизни сколько угодно. А уж что касается незнакомцев… А Тимофей для меня стопроцентный незнакомец.

Но, к счастью, есть и вторая сторона вопроса. Никто не знает, как рождаются чувства. Бывает, что в самых выверенных и подходящих парах так и не зажигается огонь, и часто на склоне лет эти люди начинают горько сожалеть, что пошли на поводу у умных советчиков, вечно боящихся бедности или неподходящего места в социуме.

Мне это не грозит. Я просто напуганная женщина средних лет, которой надо освободиться от своего уже ненавистного мужа-миллиардера и восстановить своё достоинство. Зачем мне думать о том, как зарождаются чувства?

Тимофей ест уху, а я смотрю на него, и мне в кайф.

— Значит, мы можем использовать Мухина? — спрашиваю я, заставляя себя сосредоточиться на деле. Даже брови сдвигаю.

— Можем. Но осторожно. Как мину замедленного действия. Сначала нужно…

В этот момент в тишине дома громко, настойчиво звонит его телефон. Это что-то не деловое, а личное, с каким-то мелодичным, женским отдельным рингтоном. Тимофей бросает взгляд на экран, и его лицо меняется. Оно не становится мягче, нет, оно становится присутствующим. Как будто человек с того конца сети находится здесь, в комнате. Он сдержанно, но быстро поднимается.

— Извини. Это важно, — и отходит к дальнему окну, спиной ко мне. — Алло? Да, я слушаю…

Он говорит тихо, но я улавливаю интонацию. Заботливую. Терпеливую. Совсем не ту, что он использует даже с Надеждой или со мной.

Почему он отошёл и не стал говорить за столом? Я ощущаю тревогу и ревность. Ревность? Да. Как будто он не имеет права на общение с другой женщиной. Он в прекрасной форме, состоятельный, интеллигентный, офигенный мужик в расцвете лет, и ему звонит женщина. А ты что хотела, Берта? Что у него никого нет, и он сидит и тебя дожидается? С какой это стати?

— …Не волнуйся так. Всё под контролем… Да, я понимаю… Завтра перезвоню, обязательно… Спи спокойно, Майя.

Майя.

Имя звучит, как пощёчина. Красивое, редкое. Майя Плисецкая. Балерина. Холодная и царственная. Имя повисает в воздухе после того, как он отключает телефон. Я еле сижу. Мне плохо. Он ещё секунду стоит у окна, глядя в темноту, потом глубоко вздыхает и возвращается к столу.

Но связь разорвана.

Его мысли уже не здесь.