ГЛАВА 11. ЗАГОРОДНЫЙ ДОМ

Едем больше часа. Когда я наконец сажусь, за окном мелькают густые, тёмные леса, попадаются деревенские домики, просёлочные дороги. Листья на деревьях начинают желтеть. Я не люблю осень. Увядание. Из всей осени мне нравится только первое сентября, но в этот раз денёк выдался очень необычным, мягко выражаясь. Хотя, как посмотреть, возможно, в нём больше плюсов, чем минусов. Это я узнаю не сразу.

Наконец мы сворачиваем на неприметную узкую дорогу, ведущую в глубь соснового бора, и останавливаемся у высокого глухого забора. Ворота открываются автоматически.

Дом, появившийся перед нами, не дворец и не традиционная русская изба. Это низкий, длинный, современный коттедж из стекла, тёмного кедра и чёрного металла. Он не выделяется, а растворяется в лесном пейзаже, будто вырастая из него. Никакой показной роскоши.

Внутри пахнет деревом и немного травами. Всё пространство подчинено виду: через панорамные окна открывается бескрайняя, уходящая под горку чаща леса и серый плёс озера вдалеке. Интерьер продолжает ту же линию аскетичного комфорта: массивная мебель из светлого дуба, камин из грубого камня, полки с книгами, шерстяные пледы.

Это убежище человека, который ценит уединение. Я бы добавила немного цвета, неяркого, может быть приглушённого фисташкового, хотя бы пару подушек.

— Хозяин будет к ужину, — раздаётся спокойный, низкий голос с лёгким акцентом, возможно, сибирским.

Из кухни выходит женщина. Надежда. Ей можно дать и сорок, и пятьдесят пять — её лицо с высокими скулами и спокойными серыми глазами не выдаёт возраста. Она одета в простые тёмные брюки и тёмный же свитер, волосы убраны в тугой пучок, на ногах кроссовки на липучках.

Она двигается легко, без суеты, а взгляд её оценивает меня не как гостью, а как новый элемент в расстановке сил. Я замечаю, как эти же глаза бегло, но профессионально осмотрели Артёма, дверь, окно. В её фигуре, в постановке головы чувствуется не просто уверенность, а выучка. Тимофей не соврал. Она «своего рода охранница».

— Я Надежда. Покажу тебе комнату. Потом, если хочешь, поешь. Есть уха. — Она говорит коротко, без лишних слов, но без недоброжелательности. Просто констатация фактов. Как будто она со мной знакома, и я уже была здесь.

Надежда проводит меня в спальню, такую же спартанскую, с деревянной кроватью под огромным окном в лес. Когда она поворачивается уходить, я спрашиваю:

— Надежда… вы… вы давно здесь работаете?

Она останавливается. В её взгляде мелькает что-то вроде усталой усмешки.

— Я работаю на Тимофея Николаевича. Иногда поваром. Иногда водителем. Иногда кем-то ещё. Здесь безопасно. Не беспокойся. Он сказал — значит, так и будет.

— Давайте ухи, — улыбаюсь я.

— Пошли!

То ли я очень голодная, то ли стресс, то ли уха какая-то безумная, но я такой никогда ещё не ела.

— Надежда, это божественная еда. Там несколько видов рыб, верно?

— Верно. Спасибо, что похвалила. Мне приятно. Хочешь ещё?

— Хочу.

После еды иду в спальню и остаюсь наедине с гулом леса за стеклом. Здесь нет галочек на окнах. Есть только глухая, плотная стена деревьев и тишина, нарушаемая лишь редким криком птицы. И эта тишина другого рода. Не гулкая, как в квартире после вторжения, а живая, плотная, обволакивающая. Впервые за двое суток мышцы плеч немного расслабляются.

Подхожу к окну, прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Где-то там, в этом лесу, может быть засада. Или не быть. Нет там никакой засады. Где-то в Москве Тимофей заканчивает свои дела, чтобы лететь сюда. А где-то в Крыму Прохор празднует, уверенный, что его метка работает и я уже сломлена. Я вижу его ухмылку.

Делаю глубокий вдох. Нет. Не сломлена. Я в лесу. В крепости. И у меня теперь есть не только трещина в горе, но и подрывник, который знает, куда закладывать заряд. И его команда.

Осталось только дождаться ночи и звука двигателя на подъездной дороге.

Ложусь на кровать и просыпаюсь через несколько часов. Темно. Смотрю на часы в телефоне — одиннадцать.

Выхожу из спальни, везде горит приглушённый свет. На кухне включаю чайник, нахожу коробку с пакетиками чая, выбираю чёрный и жду, когда закипит вода.

И всё-таки что делает с человеком страх — несколько часов знакомства с мужчиной, который вселяет надежду его преодолеть, делают его чуть ли не близким. Или мне нравится Тимофей? Не знаю только, понравился бы он мне при нормальных обстоятельствах, если бы я его встретила в Москве в гостях или на приёме, или по бизнесу у какого-нибудь условного Прянникова? Просто бы скользнула глазами. Сейчас смотрю на него, как на спасителя. А спасать себя надо самой, и нельзя этого забывать.

У меня как будто раньше в голове было выставлено табу смотреть на мужиков, потому что я была замужем. Их практически не существовало, они были не живыми, а просто функциями. Нужна ли была моя верность Прохору? Ценил ли он вообще моё отношение к нему — всегда на первом месте? Или воспринимал это, как данность? И когда он задумал меня поменять? И обесценить. Жесть.

На столе стоит вазочка с домашним печеньем. Наверняка его пекла Надежда. Пробую. Вкусно. Похожи не мамины. Она любит ещё делать маленькую кляксу из малинового варенья сверху. Это я так про них говорила маленькая. Послала им свою любовь, своим дорогим маме и папе.

Написать Тимофею или нет? Где он сейчас, всё ли в порядке? Или не стоит его лишний раз беспокоить, ещё же не ночь, а поздний вечер. Мысли и тревога бомбардируют сознание.

Что это? Я слышу звук двигателя, тихий, почти неслышный гул мотора, который скорее угадывается, чем слышится. Замираю у окна, но вижу только темноту. Нет же, он действительно приехал, потому что раздвигаются ворот.