Глава 17

Мира

Две недели я считаю каждую минуту с того вечера, когда сбежала от него.

Сижу на кухне в пустой квартире его матери, и жду его, хотя он сказал, что не будет приходить.

Каждый день хожу на работу в офис, руковожу компанией, подписываю документы, провожу совещания, улыбаюсь сотрудникам, и каждый день ловлю себя на мысли, что смотрю на дверь в приемную, ожидая увидеть его. Сашу, который зайдет с чашкой кофе для меня, сядет напротив и начнет говорить какую-нибудь ерунду, чтобы я улыбнулась.

Но он не приходит. Он вообще исчез. Не звонит, не пишет. Я даже не знаю, где он сейчас.

Кристина уехала куда-то на юг, говорят, пробует начать новую жизнь. Костя готовится к суду, адвокат сказал, что шансов избежать наказания нет. А Саша просто растворился.

Я не спала нормально все эти дни. Прокручивала в голове тот поцелуй снова и снова. Его губы, его руки на моем лице, его взгляд, в котором было столько боли и надежды одновременно.

Почему он не сказал раньше? Почему молчал столько лет?

Зачем женился на другой?

Почему не признался, что это он писал мне стихи, а не Костя?

Вопросы, вопросы, вопросы.

И ни одного ответа.

Сегодня суббота, я не поехала в офис. Сижу дома в старом свитере, пью уже остывший чай и смотрю в окно. За окном хмурое весеннее небо, собирается дождь. Я чувствую себя такой же серой и выжатой, как эта погода.

Звонок в дверь заставляет меня вздрогнуть.

Я не жду гостей, иду открывать, накидывая халат поверх домашней одежды. На пороге стоит парень в униформе курьерской службы, в руках у него плотный желтый конверт.

- Мирослава Сергеевна?

- Да, это я.

- Вам доставка, вот здесь распишитесь в получении, - и протягивает мне планшет. Я ставлю закорючку, забираю конверт и закрываю дверь.

Конверт тяжелый, внутри явно не один лист бумаги. На обратной стороне логотип нотариальной конторы.

Сердце начинает биться быстрее.

Прохожу на кухню, сажусь за стол, дрожащими пальцами надрываю край конверта. Вытряхиваю содержимое на столешницу.

Документы. Много документов.

Сверху - записка, сложенная в несколько раз. Я узнаю почерк. Сашин. Аккуратный, чуть наклонный вправо, с ровными строчками. Он всегда писал красивее, чем я.

«Мира, в этом конверте акции, которые я обещал тебе. Все до единой. Я перевел их на твое имя. Теперь у тебя контрольный пакет, никто не сможет тебя сместить или навязать что-то против твоей воли. Компания твоя. Делай с ней что хочешь.

Прости, что не отдал их раньше. Прости, что сорвался и поцеловал тебя. Прости, что вообще все так вышло.

Знаешь, я всю жизнь тебя любил. С первого класса. Когда ты вошла в наш класс с этими дурацкими бантами, я сразу понял - это она. Та самая. Я тогда еще не знал, что это называется любовью, но запомнил это чувство навсегда.

Я писал тебе стихи. В десятом классе, когда начал подкладывать их в рюкзак. Думал, ты догадаешься, спросишь, и я признаюсь. Но ты спросила у Кости. А он сказал, что это он. И ты поверила.

Ты всегда была слишком доверчивой, Мир.

Я не стал ничего говорить. Ты была счастлива с ним, по крайней мере, поначалу. Кто я такой, чтобы разрушать твое счастье?

Я думал, что смогу забыть. Женился на Кристине, когда ты узнала, что беременна, думал, что так смогу забыться и избавиться от невыносимой боли, надеялся, что это пройдет. Не прошло. Не проходит до сих пор.

Я дарю тебе счастье. Не компанию, не акции, не деньги. Я дарю тебе свободу. Теперь ты никому ничего не должна. Ты можешь жить так, как хочешь, и быть с тем, с кем хочешь.

Я знаю, что мои чувства к тебе не взаимны. Я видел твой шок, когда поцеловал тебя. Ты не хотела этого. Ты убежала. И ты была права.

Я больше не могу притворяться, Мира. Не могу делать вид, что я просто твой друг, когда внутри все разрывается от того, что ты не моя.

Поэтому я уезжаю в Москву. Начинаю все сначала.

Новый город, новый бизнес, новая жизнь.

Прошу тебя, не звони мне и не пиши. Мне будет слишком тяжело слышать твой голос и понимать, что мы больше не сможем быть даже друзьями. Я не выдержу еще одного круга этого ада.

Я хочу, чтобы ты знала: ты всегда была лучшим, что случалось в моей жизни. И я никогда не жалел ни об одном дне, проведенном рядом с тобой.

Улыбайся, Мирка. Твоя улыбка стоила мне целой жизни.

Прощай.

Люблю.

Саша»

Я перечитываю записку три раза. Потом четвертый. Пятый.

Каждый раз слова врезаются глубже, каждый раз нахожу в них что-то новое, что пропустила в прошлый раз.

«Я дарю тебе счастье»

«Твоя улыбка стоила мне целой жизни»

«Прощай».

Это «прощай» тяжелее всего. Не «до свидания», не «увидимся», а именно «прощай». Навсегда. Точка.

Слезы текут по щекам, капают на бумагу, размазывают чернила. Я не вытираю их, не пытаюсь остановиться. Сижу за кухонным столом, в этой чужой квартире, и чувствую, как мир рушится не в первый раз за последние недели, но сейчас почему-то больнее всего.

Он любил меня. Всю жизнь. Смотрю на строчки, и они расплываются перед глазами. Как можно любить кого-то столько лет и молчать? Как можно видеть, как этот кто-то выходит замуж за другого, и не сказать ни слова? Как можно жениться самому, пытаться забыть, делать вид, что все нормально, и при этом каждую секунду чувствовать эту боль?

Я не представляю. Я не смогла бы. Я бы сошла с ума на второй день, а он прожил так столько лет.

Он отдал мне все, компанию, акции, будущее. Я смотрю на стопку документов, которые высыпались из конверта. Гербовые печати, подписи, нотариальные штампы. Он и правда переписал на меня все. Оставил себя ни с чем. Он просто хотел, чтобы у меня было все. Чтобы я была защищена. Чтобы даже если его не будет рядом, я ничего не боялась.

И теперь уезжает. Навсегда.

Он уедет, и я больше никогда его не увижу. Никогда не услышу его голос, не увижу его улыбку, не почувствую его тепло рядом. Он уйдет из моей жизни так же тихо, как и был в ней все эти годы, не требуя ничего взамен, не жалуясь, не обвиняя.

Смотрю на часы на стене. Старые советские часы с кукушкой, которые его мать заводила каждое воскресенье. Они все еще идут, тикают размеренно, будто ничего не случилось. Почти шесть вечера. Откуда мне знать, когда он уехал? Когда отправил эти документы? Может быть, он уже в Москве. Может быть, сидит сейчас в каком-нибудь кафе, пьет кофе и пытается забыть меня. А может быть, еще нет. Может быть, я успею.

Хватаю телефон, пальцы дрожат, экран прыгает перед глазами. Расписание поездов. Ближайший поезд до Москвы в девятнадцать сорок. Через час сорок минут. Я смотрю на время отправления и считаю. Час сорок - это много. Или мало? В зависимости от того, когда он уехал. Он мог уехать утром. Мог вчера. А мог еще не уехать. Я не знаю. Я ничего не знаю. Но я должна попробовать.

Я не могу остаться здесь, сидеть в этой квартире, перечитывать его прощальное письмо и ждать, когда боль станет меньше. Она не станет меньше. Она будет только расти, разъедать изнутри, превращать меня в тень.

Срываюсь с места так резко, что стул падает на пол, но мне некогда его поднимать. Бегу в спальню, на ходу расстегивая халат. Натягиваю джинсы, руки плохо слушаются, молния заедает, я дергаю слишком сильно и чуть не ломаю ее. Свитер первый попавшийся, даже не смотрю, какой. Кроссовки не застегиваю, просто засовываю ноги, пусть так. Даже не смотрю в зеркало, знаю, что выгляжу ужасно. Красные глаза, опухшие веки, распухший нос, растрепанные волосы. Я похожа на привидение. Но плевать. Плевать на все.

Хватаю сумку, ключи, телефон. Ключи звенят, падают, я поднимаю их с пола дрожащими руками. Вылетаю за дверь, даже не проверив, выключила ли свет. Пусть горит. Пусть хоть весь дом сгорит.

На улице начинается мелкий противный дождь. Он не сильный, но какой-то липкий, холодный, пробирает до костей.

Ловлю машину почти сразу, молодой парень на серебристом седане, опускает стекло, смотрит на меня с подозрением. Наверное, думает, что я пьяная или сумасшедшая. Может быть, он прав. Я называю адрес вокзала и всю дорогу сжимаю в руке телефон, будто это может ускорить движение.

Смотрю в окно на мокрые улицы, на людей, которые спешат по своим делам, на витрины магазинов, и ничего не вижу. Перед глазами только строчки из записки: «Я уезжаю. Не звони мне. Прощай».

Таксист что-то говорит про погоду, про политику, про цены. Я слышу слова, но не воспринимаю их. Киваю в нужных местах, мычу что-то невнятное, но сама думаю только о времени. Каждая секунда приближает его отъезд. Каждая секунда может стать последней, когда я еще могу его остановить.

Смотрю на часы на телефоне, восемнадцать тридцать две. Через час восемь минут. Таксист едет слишком медленно, хотя мы и так несемся по мокрому асфальту. Мне кажется, что время ускорилось, издевается надо мной, хочет, чтобы я опоздала.

Мы приезжаем за полчаса до отправления поезда. Я расплачиваюсь, кидаю купюры на сиденье, даже не жду сдачу, выскакиваю из машины и бегу в здание вокзала. Дождь хлещет по лицу, волосы прилипают ко лбу, вода течет за шиворот.

Я не чувствую ничего. Ни холода, ни сырости. Только панику.

Вокзал шумный, многолюдный. Я влетаю в двери и на секунду слепну, внутри слишком светло после уличных сумерек. Щурюсь, пытаюсь привыкнуть. Люди с чемоданами, с детьми, с сумками снуют туда-сюда, будто муравьи в растревоженном муравейнике.

Я мечусь взглядом по огромному электронному табло, которое висит под потолком, ищу нужную платформу. Поезд до Москвы. Платформа номер пять. Отправление через двадцать пять минут.

Я бегу туда. Платформа номер пять находится в конце здания, нужно пройти через весь вокзал, мимо киосков с едой, мимо автоматов с водой, мимо спящих на скамейках людей. Я почти сбиваю с ног какого-то мужчину с огромным рюкзаком, он что-то кричит мне вслед, но я не оборачиваюсь.

Платформа огромная, накрытая прозрачным навесом, сквозь который видно темное небо и капли дождя. Люди толпятся у вагонов, прощаются, обнимаются, торопятся занять свои места.

Кто-то смеется, кто-то плачет, кто-то просто молча стоит в сторонке, глядя на уходящие рельсы. Я пробираюсь сквозь них, расталкивая локтями, всматриваюсь в каждое лицо, каждую фигуру, каждую тень у вагонов.

Где же он? Я верчу головой, поднимаюсь на цыпочки, но вокруг только чужие, незнакомые люди. Мужчины, женщины с детьми, студенты с рюкзаками, пожилые пары с авоськами.

Дышать трудно. Может быть, его здесь нет. Может быть, я опоздала. Может быть, он уехал другим поездом. Или самолетом. Или вообще не уезжал, а написал это, чтобы я отстала, чтобы я не мучилась, чтобы я наконец отпустила его и жила дальше.

Но нет. Саша не врет. Никогда не врал. По крайней мере, в серьезных вещах. Он слишком правильный для этого. Слишком порядочный. Это его и погубило. Эта дурацкая порядочность, из-за которой он промолчал тогда, и теперь готов уехать навсегда, чтобы не мешать мне жить.

Когда отчаяние доходит до пика, я вижу его.

Он стоит у предпоследнего вагона, рядом с проводницей с равнодушным взглядом. В руке у него паспорт, на плече небольшая сумка через плечо. Рядом с ногой чемодан, новенький, черный, явно купленный на днях специально для этого отъезда.

Он стоит ко мне в пол-оборота, выглядит уставшим, похудевшим, будто эти две недели тоже не спал и не ел.

- Саша! - кричу, но голос тонет в шуме вокзала. Я делаю шаг, второй, третий. Спотыкаюсь о чей-то чемодан, тяжелый, красный, почти лечу, но удерживаю равновесие, хватаясь за чью-то сумку.

Какая-то женщина ойкает, но я уже бегу дальше, не оглядываясь. Ноги скользят по мокрому асфальту платформы, я чуть не падаю снова.

- Саша! - снова кричу, уже громче, почти истерично, срывая горло.

Он поворачивается. Медленно, будто не веря своим ушам. Сначала плечи напрягаются, потом он замирает, и только потом поворачивает голову. Видит меня.

В его глазах непонимание, шок, и еще что-то такое, от чего у меня сердце сжимается. Надежда? Страх? И то, и другое одновременно. Он замирает, перестает дышать, забывает про паспорт в руке, про проводницу, которая уже протянула руку, чтобы взять документы.

Проводница что-то говорит ему, но он не слышит. Не отрывает от меня взгляда. В его глазах столько всего: боль, удивление, растерянность, и под всем этим такая глубокая, отчаянная любовь, что невозможно дышать. Он смотрит на меня так, будто я привидение. Будто я его самый страшный и самый сладкий сон, который вдруг стал реальностью.

Я подбегаю к нему, тяжело дыша, хватаясь за бок. Сердце готово выпрыгнуть из груди, легкие горят от быстрого бега, в горле пересохло. Я останавливаюсь в шаге от него, смотрю снизу-вверх, он выше меня на голову, всегда был выше. Капли дождя падают на лицо, потому что в этой части навеса уже нет.

- Ты... - выдыхаю надрывом. - Ты... Дурак.

Он смотрит на меня, и в его глазах столько боли, что у меня все сжимается внутри.

- Мира, - тихо говорит он. Голос у него севший, будто он тоже кричал, хотя я знаю нет. - Ты зря приехала.

- Зря? - я не верю своим ушам, и в голове начинает пульсировать злость, горячая, спасительная, которая заглушает боль. - Зря?

- Я уезжаю. Все решено, я же написал тебе. Но теперь мне будет еще тяжелее, потому что я увидел тебя.

Он говорит это тихо, спокойно, но я слышу, как дрожит его голос.

- А мне, думаешь, легко? - голос дрожит, я чувствую, как губы трясутся. Я не могу это контролировать. - Две недели я тебя ждала, надеялась, что придешь. А ты мне такое письмо присылаешь… «Не звони мне, не пиши, я уезжаю навсегда».

- Я думал, так будет правильнее, - наконец говорит он, и голос его звучит глухо, будто он сам не верит в то, что говорит.

- Правильнее? - я почти кричу, и несколько прохожих оборачиваются, но мне плевать. Я смотрю только на него, на его лицо, на его глаза, которые он прячет от меня. - Почему ты не сказал мне правду тогда? Почему позволил Косте присвоить твои стихи? Почему ты молчал все эти годы?

Он поднимает голову, смотрит на меня в упор. И в его взгляде вдруг появляется что-то твердое, почти жесткое. Не злость, нет, Саша не умеет злиться на меня. Скорее какая-то усталая решимость.

- Потому что ты выбрала его. Ты пришла к нему, спросила у него. Ты не пришла ко мне. Ты сама сделала свой выбор, Мира. И я не хотел мешать твоему счастью.

Он говорит это так, будто это само собой разумеется. Будто пожертвовать собой, своей любовью, своей жизнью - это нормально. Будто можно просто взять и отдать другому человеку то, что принадлежит тебе по праву, только потому, что этот другой оказался проворнее и наглее.

- Моему счастью? - я смеюсь, но в смехе нет веселья, одна горечь. - Ты думаешь, я была счастлива с Костей? Я была с ним, потому что думала, что это он писал мне стихи. Потому что поверила в сказку, которую ты же и создал. А ты молчал. Пятнадцать лет молчал. Смотрел, как я мучаюсь, как я теряю себя. Как ты мог? Как у тебя хватило сил?

Он делает шаг назад, будто я ударила его. Я никогда не видела его таким. Он всегда был сильным, уверенным, спокойным, а сейчас он похож на человека, у которого выбили почву из-под ног.

- Ты дурак, Саша, - говорю уже спокойнее, но голос все равно предательски дрожит. Я чувствую, как слезы снова подступают к глазам, и не пытаюсь их сдерживать. Пусть текут. Пусть видит.

- Почему?

- Потому что, - отвечаю, делаю шаг к нему и тяну на себя.

Я не думаю. Не боюсь. Если я сейчас не сделаю этого, то буду жалеть до конца жизни.

Я просто делаю то, что должна была сделать пятнадцать лет назад.

Целую его.

Он замирает на секунду, не веря, не понимая, что происходит. Я чувствую, как его губы холодны и неподвижны, как он весь напрягся, будто не решается поверить в реальность происходящего, а потом его руки обхватывают меня, прижимают так сильно, что становится трудно дышать, и он целует меня в ответ.

Жадно, отчаянно, будто боится, что я исчезну. Будто думает, что я мираж, который рассеется, если он ослабит хватку.

И в этот момент весь мир вокруг перестает существовать.

Нет вокзала, нет дождя, нет поезда, нет криков и объявлений, нет чужих взглядов и чужих чемоданов.

Есть только он.

Только мы.

Наконец.