Не прячь музыку

Всё началось с дешёвого сладкого портвейна, который Алессар купил в ларьке по акции «два по цене одного». Ребята сидели на кухне, пока мать Алессара была на ночной смене, а младшие братья ночевали у бабушки. Юнда курила прямо у плиты, даже не открывая форточки. Дым тянулся к потолку, смешиваясь с запахом жареной картошки и застоявшегося жира. Из колонки привычно играла «Агата Кристи». Сначала «Сказочная тайга», потом «Опиум для никого», потом «Как на войне».

— Ты слышал? — спросила Юнда, выпуская дым в такт музыке. — «Я на тебе, как на войне, а на войне, как на тебе».

— Слышал, — Алессар отхлебнул портвейна прямо из горла, поморщился. — Жёстко.

— Красиво, — поправила она. — Это не про жесть, а про то, что любовь — это битва. И каждый хочет победить.

— Ты что, хочешь войны?

— Я хочу, чтобы не было скучно.

Они смотрели друг на друга, и глаза их блестели от недавно обретённого счастья. На столе валялись карты — играли в дурака и верю не верю, но уже бросили. Фильм «Ворон» на ноутбуке давно закончился, экран погас, оставив после себя только готический саундтрек.

— Поцелуй меня, — сказала Юнда.

— Сейчас?

— Сейчас.

Он поцеловал. Её губы пахли табаком, дешёвым вином и клубничной помадой. Вкус был странный, неправильный, но хотелось ещё. Потом они нашли в интернете сообщество местных готов. Мрачные аватарки, стихи про смерть, и получили первое приглашение на «сходку» в подвал местного ДК. Когда пришли на место, Алессар крикнул: «Есть тут кто живой?» Ему ответили через пять минут: «Живых нет, есть только уставшие».

Через неделю в его квартире собралась сомнительная на вид компания. Девушка с ирокезом, выкрашенным в зелёный, представилась Морганой. Парень в длинном плаще с кучей нашивок — Аид. Ещё две депрессивные девицы в чёрных корсетах, которые представились шёпотом, так что имён никто не запомнил. И молчаливый тип в очках, который всё время крутил в руках зажигалку.

— О, у вас портвейн, — сказала Моргана, закидывая ноги на стол.

— Класс, а мы обычно абсент пьём.

— Абсент дорого, — ответил Алессар.

— Зато эффектно.

Они пили, курили, слушали «Агату Кристи» на повторе. Кто-то принёс гитару, но играть никто не умел — просто били по струнам по очереди, извлекая ноты, похожие на крик. Кто-то рассказывал, как ходил на кладбище и фотографировался на фоне чужого памятника. Юнда смеялась, хотя обычно такое её бесило. Алессар смотрел на неё и чувствовал, что они свернули на кривую дорожку, но останавливаться не хотелось.

— Сыграем в карты? — предложил Аид, доставая колоду с черепами.

— На что? — спросил Алессар.

— На желания. Кто проигрывает — выполняет желание победителя.

Юнда согласилась первой, Алессар нехотя, только потому, что играла она. Играли в «пьяницу», потом в «дурака», потом в «козла». Моргана выигрывала чаще всех.

— Ты проиграла желание, — сказала она Юнде. — Сними кофту.

— Зачем?

— Хочу посмотреть, что под ней.

Юнда сняла. Под кофтой оказалась чёрная майка. Ничего особенного.

— Скучно, — разочарованно протянула Моргана. — А я надеялась увидеть тату.

— У меня нет тату.

— У всех готов есть тату.

— А я и не гот. Я ещё не определилась.

Моргана закатила глаза, Аид усмехнулся. Потом пили портвейн уже из горла, не чокаясь. Кто-то включил «Чёрную луну». Дым в комнате стоял такой густой, что лица казались призрачно прозрачными.

— Вы слышали? — спросила одна из девиц в корсете. — «Боль — это боль, как её ты ни назови. Это страх — там, где страх, места нет любви».

— Философия, — кивнула Моргана. — Готы умеют жить в симбиозе с болью.

— И спокойно умирать с ней, — добавил Аид.

Юнда закурила очередную сигарету. Алессар открыл вторую бутылку. В голове шумело, но это был приятный шум — как волны, которые накатывают с силой и уносят мысли.

— Ты доволен? — спросила Юнда, когда гости ушли за полночь. На пепельнице гора окурков, на полу — пустые бутылки и осколки от разбитой кружки.

— А ты?

— Я не знаю. — Она зажгла ещё одну сигарету от старой.

— Это весело, но почему-то и грустно.

— Потому что мир сложный, — сказал Алессар.

— Потому что мы пытаемся убить себя медленно, — поправила она. — И нам это нравится.

Он не ответил. Включил «Опиум для никого» — про «белого маньяка» и «смерть танцует на костях». Юнда подпевала, закрыв глаза, голос девушки звучал глухо, как из подвала. Камень на столе мигнул багровым, но они не заметили. Такие вечера стали рутиной. Два-три раза в неделю, когда мать Алессара уходила в ночную смену, квартира превращалась в притон. Портвейн, сигареты, «Агата Кристи». Иногда добавлялась дешёвая настойка «Боярышник», от которой у Юнды наутро болела голова. Иногда приходили новые люди — знакомые знакомых, которые тоже называли себя готами, но больше походили на алкашей в чёрном.

— Они странные, — сказал Алессар однажды, когда очередная компания ушла, оставив после себя горы мусора.

— Мы тоже, — ответила Юнда. — Мы пьём портвейн на кухне и слушаем песни про опиум. Какая разница?

— Разница есть. Они не похожи на нас.

— А какие мы, Алессар? Ты ещё помнишь?

— Нет. Но ты знаешь, и это главное.

Она улыбнулась, но улыбка вышла грустной. Они перестали гулять по парку, перестали сидеть на скамейке у реки. Вместо этого — душная кухня, залитая светом люминесцентной лампы, которая моргала каждые пять минут. Юнда курила прямо в квартире, даже не открывая форточку. Алессар уже не морщился — привык.

— Ты стала больше курить, — заметил он.

— А ты стал больше пить, — ответила она.

— Потому что мне грустно.

— А мне грустно оттого, что тебе грустно.

Они смотрели друг на друга, в их взглядах не было прежнего тепла, зато появилась сильная усталость.

— Может, хватит? — спросил Алессар. — Может, не надо больше звать этих людей?

— А что мы будем делать вдвоём?

— Не знаю. Смотреть кино, гулять.

— На улице холодно.

— Ну так надень шапку.

— Мне не идут шапки. Я в них как чучело.

— Юнда, мне это всё не нравится.

Она затушила сигарету, подошла к нему, села на колени, обняла. Он чувствовал запах дыма, портвейна и её духов — дешёвых, цветочных, которые уже не перебивали вонь морального разложения.

— Мы скатываемся, — прошептала она ему в ухо. — Ты понимаешь?

— Понимаю.

— И нам это нравится?

— Не знаю. Мне не нравится, но я не могу остановиться.

— Потому что это как опиум, — сказала Юнда. — Ты знаешь, что это медленная смерть, но тебе всё равно. Потому что без этого уже скучно.

— Тебе со мной скучно?

— Нет, с тобой интересно. Но мы оба делаем вид, что нам нужны эти дурацкие вечеринки, чтобы быть крутыми. А на самом деле мы просто боимся остаться вдвоём.

Он хотел возразить, но не нашёл слов. В колонках заиграла новая песня — «Сердцебиение». Юнда закрыла глаза, прижалась к нему крепче.

— Ты слышишь? — спросила она.

— Что?

— Как бьётся моё сердце.

— Нет. Только твоё шумное дыхание.

— Потому что сердце бьётся тихо. Его можно услышать только в тишине.

— А у нас никогда не бывает тишины.

— Вот именно.

Они замолчали. Камень на столе мигнул ярко-бордовым, и на этот раз Алессар заметил.

— Он опять светится, — сказал он.

— Не обращай внимания.

— Но он никогда не светится просто так.

— Алессар, — Юнда открыла глаза, посмотрела на него устало. — Пожалуйста, не сейчас. Я хочу просто посидеть с тобой.

— Хорошо, — сказал он и обнял её крепче.

Но камень продолжал мигать. Багровый свет пульсировал в такт их медленному саморазрушению. А они делали вид, что ничего не замечают. Так они и уснули на диване в обнимку. Алессар открыл глаза первым, и вокруг была уже не комната: грязные опилки под ногами, погасшие софиты, запах гуталина и портвейна. Где-то играла «Агата Кристи», но замедленная, зловещая, как похоронный марш. Над головой распластался чёрный шатёр, рваный полог которого хлопал на ветру.

— Юнда? — позвал он.

— Я здесь, — ответила она из темноты. — И, кажется, я в платье.

Он подошёл ближе. На Юнде было белое кружевное старомодное платье, но в самом низу подол его был чёрным, будто обожжённым. Лицо девушки было слишком бледным, губы накрашены помадой цвета старой крови.

— Ты как невеста на собственных похоронах, — сказал Алессар.

— А ты — клоун, — она указала на него.

Алессар опустил глаза. На нём был дурацкий костюм: широкие полосатые штаны, подтяжки, бабочка. Лицо набелено, губы растянуты краской в улыбку. На голове — маленькая шляпа с цветком.

— Я не клоун.

— Посмотри в зеркало.

Старое, в трещинах, зеркало нашлось тут же. Алессар глянул в отражение и отшатнулся. Он был клоуном, но не тем, что весёлые, а тем, с жутких картин — с красным носом, который казался истекающим кровью, и глазами, подведёнными чёрным.

— Что это за место? — спросил он.

— Карнавал, — раздался голос из динамиков. — Добро пожаловать на представление!

Из темноты вышли фигуры: клоуны — высокие, низкие, толстые, худые. У каждого на лице застыла неестественная улыбка. В руках — музыкальные инструменты: скрипки, трубы, барабаны. Они играли музыку, но звук был фальшивым, режущим слух.

— Мы здесь главные, — сказал клоун в цилиндре. — А вы — наши гости и будете развлекать публику.

— Какую публику? — спросила Юнда.

Клоун указал на трибуны. Там никого не было — только пустые кресла, обтянутые бархатом. Но Алессару интуитивно показалось, что кто-то в них сидит.

— Играйте, — сказал клоун. — Или умрёте.

— От чего? — Алессар усмехнулся. — От смеха?

Клоун перестал улыбаться. Лицо его стало серьёзным, даже злым.

— От тоски, — сказал он. — Здесь умирают от тоски.

Юнда взяла Алессара за руку, пальцы девушки были ледяными на ощупь.

— Мы справимся, — прошептала она.

— Уверена?

— Нет, но, кажется, выбора у нас нет.

Карнавал начался. Их поставили в центр арены. Клоуны расступились, образовав круг. Тусклый, мигающий свет софитов выхватывал из темноты то рваную сетку, то старый барабан с дырой, то кучу тряпок, похожую на тело. Музыка звучала всё так же фальшиво, но теперь к ней добавился тихий, настойчивый звук, похожий на кашель, смех или всхлип.

— Представление начинается, — объявил клоун в цилиндре. — Первый номер. Дуэт. Игра в карты.

Из рукава его балахона вылетела колода с черепами, шприцами, бутылками и сигаретами. Карты рассыпались по опилкам, и каждая встала вертикально, образуя круг.

— Правила простые, — сказал клоун. — Вы тянете карту. Если выпадает череп — вы проиграли. Если шприц — вы проиграли. Если бутылка — вы проиграли. Если сигарета — вы проиграли.

— То есть мы всегда проигрываем? — спросил Алессар.

— Всегда, — мерзко улыбнулся клоун. — Но наказания разные. Итак, дама ходит первой.

Юнда подошла к кругу, опустилась на колени. Пальцы девушки дрожали, но она выбрала карту наугад. На ней была нарисована сигарета.

— Курение, — прочитал клоун. — Наказание: выкурить пачку на скорость, не останавливаясь.

— Это легко, — сказала Юнда.

— Посмотрим.

Перед ней появилась пачка «Винстона» и зажигалка. Юнда закурила первую — дым пошёл в нос, глаза заслезились. Вторую — горло сжалось. Третью — её вырвало прямо на опилки.

— Слабовато, — заметил клоун. — Так ты придёшь к раку лишь годам к сорока, а у меня НЕТ СТОЛЬКО ВРЕМЕНИ! — на последней фразе клоун разразился громким хохотом.

— Меня это больше не успокаивает, — прохрипела Юнда. — Теперь это просто… гадость.

— Именно. Следующий! — командовал цилиндр.

Алессар подошёл к кругу, вытянул карту. На ней была бутылка.

— Пьянство, — объявил клоун. — Наказание: выпить бутылку портвейна за минуту.

— Пожалуйста, — Алессар взял бутылку, запрокинул голову. Сладкий, противный портвейн лился в горло, но он пил, пока не опустела половина. Потом его тоже вырвало. Он упал на колени, опираясь руками на опилки.

— В вашей реальности ты пьёшь, чтобы забыться, — жалобно сказал клоун. — Здесь ты пьёшь, чтобы понять, что это НЕ РАБОТАЕТ! — хохот клоуна подхватили другие.

— Что вам от нас нужно? — спросил Алессар, вытирая рот.

— Правды. Мы хотим, чтобы вы сказали правду. Зачем вы это делаете? Зачем пьёте, курите, зовёте в дом незнакомцев? Зачем играете в эти игры?

— Потому что это весело, — ответил Алессар.

— Неправда.

— Потому что мы молоды и глупы.

— Неправда.

— Потому что мы боимся, — сказала Юнда. Голос её был тихим. — Боимся, что если останемся вдвоём, то поймём, что нам не о чем говорить. Боимся тишины, боимся, что настоящие чувства — это слишком для нас. Поэтому мы добавляем шума, дыма, алкоголя и странных людей.

— Правда, — кивнул клоун. — Это уже ближе.

Он щёлкнул пальцами. Карты исчезли, а на их месте возникли белые, с прорезями для глаз маски на длинных палках. Клоуны подхватили их, понесли к лицам Алессара и Юнды.

— Теперь вы — часть представления, — сказал клоун в цилиндре. — Вы будете играть роли. Он — клоун, который не умеет смешить. Она — невеста, которая не хочет замуж.

— Но я хочу замуж, — сказала Юнда.

— А ТЕБЯ ТУДА НИКТО НЕ ПОЗОВЁТ! — заорал клоун прямо в ухо девушке.

Ребята снова вышли на арену. Софиты осветили белые маски, под которыми были белые лица с чёрными тенями под глазами. Вокруг бегали клоуны с хлопушками, которые стреляли не конфетти, а пеплом.

— Твоя очередь, — сказал клоун Алессару. — Рассмеши публику.

Алессар посмотрел на пустые кресла. Ему показалось, что они шевелятся, будто кто-то невидимый сидел там и ждал шоу.

— Я не умею, — признался он.

— ПРИДЁТСЯ НАУЧИТЬСЯ! Ну же, расскажи анекдот.

— Какой?

— Любой.

Алессар задумался. Потом сказал:

— Встречаются два голубя. Один говорит: «Ты слышал, что люди нас боятся?» Второй отвечает: «Да ладно, мы же маленькие и безобидные». Первый: «А ты попробуй клюнуть человека в лоб». Второй клюнул, и человек упал. Первый говорит: «Вот видишь, мы — монстры».

Тишина, но после из пустых кресел донёсся сухой, каркающий, похожий на кашель смех.

— Он засмеялся! — удивился клоун. — Кто?

— Не знаю, — ответил Алессар. — Но, кажется, там кто-то есть.

— Там всегда есть зрители. Это те, кто умер от тоски. Они смотрят на вас и ждут, когда вы присоединитесь к ним.

Юнда вздрогнула.

— Мы не умрём.

— Посмотрим, — оскалился цилиндр.

Следующим номером был танец. Юнду и Алессара заставили кружиться в вальсе, но музыка сбивалась, то ускоряясь до безумия, то замедляясь до полной остановки. Они спотыкались, падали, вставали. Опилки прилипали к платью Юнды, к штанам Алессара. Маски мешали дышать.

— Хватит, — сказал Алессар, срывая маску. — Мы не будем вам подчиняться.

— Сорвал маску, — констатировал клоун. — Тогда ты должен сказать правду.

— Я уже сказал. Мы боимся.

— МЕНЯ ЭТО НЕ УСТРАИВАЕТ! Дай мне упиться твоим страхом, ну же, чего ты молчишь? — то кричал, то шептал Алессару в ухо цилиндр.

Алессар посмотрел на Юнду. Та стояла рядом, всё ещё в маске, но он знал, что под ней уставшее, напуганное до чёртиков дорогое лицо.

— Я боюсь, что она меня бросит. Боюсь, что я её не заслуживаю. Боюсь, что всё, что у нас есть — это портвейн и «Агата Кристи». А если убрать шум, то останется пустота.

— А ты? — клоун повернулся к Юнде.

Она тоже сняла маску.

— Я боюсь, что он прав. Боюсь, что мы действительно скатываемся. И что я не могу это остановить, потому что мне нравится быть с ним. Мне нравится, когда он пьёт, потому что тогда он расслабленный. Мне нравится, когда я курю, потому что это даёт мне паузу, когда ничего не нужно говорить. Но эти паузы стали слишком длинными. Мы перестали разговаривать вообще. Мы просто существуем рядом, отравляя себя.

— И что же вы будете делать? — спросил клоун.

— Не знаю, — ответили ребята хором.

— А мы знаем, — гадкий клоун подошёл ближе. — Вы будете продолжать, потому что это легче, чем меняться. Вы будете пить, курить, звать чужих людей в дом. Вы будете слушать эту музыку и думать, что она про вас. А на самом деле она про то, как вы боитесь жить. А потом… — он крутился вокруг них как змея. — ВЫ ВСЕ УМРЁТЕ ОТ ТОСКИ!

— Неправда, — сказал Алессар.

— ПРАВДА! Но у меня есть ещё кое-что для вас. — Клоун махнул рукой. В центре арены появился такой же, как на кухне у Алессара, столик. На нём стояли две кружки чая: одна с сахаром, другая без. Пепельница, полная окурков, и бутылка портвейна.

— Выбирайте, — сказал клоун. — Продолжить игру или остановиться.

Юнда посмотрела на Алессара, парень посмотрел на неё в ответ.

— Я хочу чай, — сказал он.

— С сахаром? — спросила она.

— С сахаром.

— И я без сахара?

— Как обычно.

Она взяла кружку без сахара. Он — с сахаром. Они чокнулись, как когда-то бутылками.

— Ты помнишь, как мы сидели на кухне в первый раз? — спросила Юнда.

— Помню. Нам достаточно было чая, но из-за стеснения разговор не шёл.

— И тогда ты решил купить алкоголь.

— Это помогло, и я боялся снова встретить эту неловкую тишину, поэтому стал покупать его чаще.

— Но раньше мы разговаривали без него. То, что мы теперь пара, ничего не меняет. Всё осталось как раньше. Нам не обязательно торопиться.

— Я ненавижу вкус портвейна. И запах твоих сигарет.

Карнавал начал таять. Клоуны растворялись в воздухе, оставляя после себя звук спущенного воздушного шарика. Софиты гасли один за другим. Шатёр оседал, как старая палатка.

— Вы выбрали жизнь, — донёсся голос клоуна в цилиндре. — Скучную, обычную, человеческую, надеюсь, вы не пожалеете.

— Не пожалеем, — сказал Алессар.

— По крайней мере, сюда возвращаться я точно не хочу, — добавила Юнда.

Они открыли глаза на диване. В комнате всё так же воняло дымом и портвейном. Колонки играли «Сердцебиение», чей текст был про тишину. Алессар протянул руку и выключил музыку.

— Юнда, — сказал он.

— М?

— Давай больше не будем звать этих людей.

— Давай.

— И курить в квартире.

— Я согласна.

— И пить.

— А вот это сложно, — она хитро улыбнулась. — Но я попробую.

Он обнял её. Не как раньше — пьяно и отчаянно, а спокойно, как родного человека.

— Ты слышишь? — спросила она.

— Что?

— Как бьётся моё сердце.

— Теперь слышу.

— Потому что мы перестали шуметь.

Камень на столе мигнул зелёным, как весенняя трава, — и погас.