Крыша

После карнавала они не пили уже три дня. Не то чтобы дали зарок, просто не хотелось. Портвейн, оставшийся с прошлого раза, Алессар вылил в раковину. Юнда не курила при парне и с удивлением отметила, что и одной курить уже совсем не тянет.

— Завтра пятница, — сказал он как-то вечером. — Мать в ночную, мелкие у бабушки.

— И?

— И я подумал… может, сходим куда-нибудь? Помнишь, ты на крышу хотела?

Юнда подняла голову.

— На крышу? Ты серьёзно?

— А что? Ты говорила, что никогда там не была. Я с пацанами лазил в последних классах школы.

— И как?

— Холодно, но красиво. Звёзды и правда ближе.

Девушка помолчала, затем едва заметно кивнула.

— Хорошо. Давай завтра.

Ребята в сумерках поднялись по пожарной лестнице наверх. Алессар шёл первым, подсвечивая путь фонариком на телефоне. Юнда шла следом, цепляясь за ржавые перекладины и ругаясь сквозь зубы, когда подол куртки цеплялся за выступы.

— Это вообще законно? — спросила она, когда они наконец выбрались на плоскую крышу.

— А что нам сделают? Выгонят? — Он усмехнулся. — Мы уже на крыше. Куда тут выгонять?

Она огляделась. Вокруг — серые плиты, вентиляционные трубы, пара торчащих антенн. А внизу далёкие, разноцветные огни города. Над головой глубокое, усыпанное точками звёзд, небо.

— Красиво, — прошептала Юнда.

— Я же говорил.

Они сели на кусок рубероида, который Алессар предусмотрительно захватил из дома. Ветер дул в лицо, но не сильно — так, чуть холодил щёки.

— Прохладно, — сказала Юнда.

— Держи. — Он снял куртку, накинул ей на плечи. — Я в свитере.

— Ты замёрзнешь.

— Не-а, у меня кровь горячая.

Она не стала спорить. Придвинулась ближе, уткнулась носом ему в плечо. Так и сидели молча, глядя на звёзды. Внизу шумел далёкий, чужой, не имеющий к ним никакого отношения город.

— Алессар, — сказала Юнда.

— М?

— А ты веришь, что эти точки — далёкие солнца? И что у них могут быть свои планеты? И что где-то там, может быть, есть кто-то, кто тоже сидит на крыше и смотрит на нас?

— Я верю, что это есть. — Он помолчал. — Но мне кажется, они нас не видят. Потому что мы слишком маленькие.

— Или слишком далёкие.

— Или слишком глупые, чтобы подать сигнал.

Она хмыкнула. Потом тихо призналась:

— Меня травили в школе. Не в старших классах, а в младших. Лет с одиннадцати.

— За что?

— Да за всё. Называли страшной и неприятной. Давали клички всякие обидные. — Она усмехнулась. — Смешно, правда? Сейчас я курю и матерюсь, а тогда я боялась выходить в коридор. Мальчишки дразнили, а девочки делали вид, что меня не существует.

— И что ты делала?

— Молчала, терпела, а потом начала учиться. Поняла, что если я буду лучшей в классе, то учителя меня защитят. — Юнда печально улыбнулась. — Но это не сработало, и тогда я забила на то, чтобы быть «хорошей». Курить начала.

— Курить это лишнее, — сказал Алессар. — Но больше тебя никто не посмеет обидеть.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты уже не та маленькая девочка. И ты не одна.

Юнда всхлипнула. Слеза скатилась по щеке, повисла на подбородке.

— Я никогда никому этого не рассказывала. Даже маме.

— А почему сейчас рассказала?

— Потому что ты… — она замялась. — Потому что ты не смотришь на меня как на умницу. Ты смотришь на меня как на человека и смотрел даже тогда, когда я скатывалась на дно и тянула тебя за собой.

— Да я тоже не без проблем, Юнда.

— У тебя есть проблемы? — она попыталась улыбнуться. — Ты же всегда такой… беззаботный.

— Это маска, — сказал Алессар. — Как твои пятёрки. — Он замолчал. Теперь настала его очередь собираться с мыслями. — Мой отец умер, когда мне было четырнадцать, — сказал он. — Просто… лёг спать и не проснулся.

— Алессар…

— Не надо. Я сам. — Он сжал кулаки. — Он был всегда весёлым. Шутил, смеялся, дурачился. А потом мать закричала, приехала скорая, и его увезли. Врачи сказали — сердце. Врождённый порок, который никто не заметил.

— Ты его видел перед смертью?

— Да. Мы смотрели футбол по телевизору. Он пил пиво, я — колу. Смеялись над ведущим, который перепутал фамилии. А потом он сказал: «Сынок, я в душ». И всё, больше я его не видел.

— И что ты делал тогда?

— Помню, как мать выла возле него. А я… я не пошёл. Испугался. Стоял в коридоре и слушал, как она плачет. А потом приехала скорая, и его увезли. Я даже не попрощался.

— Ты не виноват.

— Знаю. Но иногда кажется, что если бы я помог ей тогда, она не была бы такой сейчас. Ты же знаешь маму, она стала очень чёрствой.

— Так не работает, — тихо сказала Юнда.

— Я знаю. Но внутри теперь всегда сидит страх, что я потеряю кого-то важного. И поэтому я боюсь, что ты меня бросишь. Поэтому я пил и звал этих странных людей.

— А теперь?

— Теперь я здесь, с тобой на крыше. И это волнительно, но не страшно.

Она взяла его за руку, и он сжал её холодные пальцы в ответ.

— Мы оба сломленные, — сказала Юнда.

— Похоже на то.

— Но, может, вместе сможем починить друг друга?

— Или хотя бы не доломать окончательно.

Она засмеялась сквозь слёзы, которые всё ещё текли по щекам. Он тоже улыбнулся.

— Юнда, — сказал он. — Ты самая сильная из всех, кого я знаю.

— Потому что я реву тут как дура?

— Потому что ты говоришь правду. Даже когда она очень болезненная.

— Ты тоже.

Они сидели на крыше, держась за руки, и смотрели на звёзды. Внизу шумел город, теперь они знали, что у них есть самая сильная опора — человек, что смотрит на тебя с обожанием.

— Алессар, — сказала Юнда.

— М?

— А камень что?

Он пощупал карманы. Нашёл в куртке, которую накинул на неё.

— Вот. Холодный. Не светится.

— Может, он больше не нужен?

— Может. — Он повертел треугольник в пальцах. — Или нужен, но не сейчас. — Оставим его. Пусть лежит. — Он убрал камень и посмотрел на небо. Нашёл самую яркую звезду. — Я хочу загадать желание, — сказал он.

— Какое?

— Если скажу — не сбудется.

Он не сказал, но она догадалась и загадала такое же.