Глава 28

— Может, еды закажем? В холодильнике, кажется, ничего нет. — Я распахнул пошире входную дверь, пропуская Лину вперёд. Вот мы и дома.

— Как хочешь. — переступила порог, оглянулась вокруг, словно искала что-то. Разулась, поставила свой рюкзачок на банкетку у двери и направилась прямиком к встроенному шкафу, на верхней полке которого лежал чемодан.

До последней минуты не терял надежды, что Лина передумает. Всё-таки останется дома, со мной.

После нашей с боровом драки весь день Ангел была на удивление спокойна. Разговаривала мало, но ни слёз, ни жалоб не было. Страха тоже не показывала.

Да и в поезде недовольства или обид не высказывала. Спала, пила чай, смотрела в окно. На больших станциях выходила со мной пройтись по перрону, размять ноги. Миролюбиво отвечала на вопросы, но сама ни о чём не спрашивала.

Возможности поговорить не было. На верхних полках нашего купе ехала молодая парочка. Парень с девушкой. Вот те болтали между собой без умолку. Кажется, это мы им мешали, так искрило между ними.

Ребята пытались и нас втянуть в разговоры, но Лина всё больше отмалчивалась, а мне было не до обсуждений нового фильма или книги. Да и не смотрел я ничего нового, кажется, уже тысячу лет. В подвале кино не показывали, а здесь последнее время вообще не до того было. Моё кино было покруче всех этих придуманных сценаристами-фантазёрами сказочных сюжетов.

Рано я успокоился и решил, что всё идёт по моему плану. Уже в такси, по дороге от вокзала до дома, она словно застыла, замерла, напряжённо глядя в окно. Взял её ладошку, пожал легонько, пытаясь привлечь внимание. Гладил тонкие, холодные пальчики успокаивая. Руку не отняла, только посмотрела на меня, пустым, отсутствующим взглядом. Улыбнулась слабо, нерешительно. И молчала.

Всю дорогу до самых дверей квартиры молчала. А моё сердце сжималось от предчувствия. Успокаивал себя мыслью, что она едет со мной к нам домой, не сбежала прямо с вокзала в бабкину квартиру.

— Лина. — шагнул за ней, в попытке удержать, остановить.

— Поможешь? — обернулась, растерянно глядя на меня. Ей, с её ростом, до чемодана было не дотянуться.

— Лина, родная, не делай этого, не уходи! — в груди, вперемежку с пониманием, что сейчас она и правда может уйти, расцветала и решительность не отпускать, не дать ей этого сделать! — Я понимаю, тебе нужна пауза. Я подожду, только не уходи. Не принимай решение в спешке.

— Я, конечно, рассчитывала, что у меня будет больше времени до того, как ты меня найдёшь. Но и, что было хватило, чтобы понять, что не хочу жить с тобой, не могу. — неуверенно развела руками. — Я не знаю, как мы сможем быть вместе после того, что сделал ты, что сделала я. Ты же не простишь мне Айше, её высылку из страны.

Лина, несмотря на свою хрупкость и внешнюю беспомощность девочка сильная и умная. Будь на моём месте человек не обладающий теми техническими возможностями как я и наша контора, он ни за что не нашёл бы её так быстро. Спрятаться Лина смогла почти профессионально. Но сейчас говорила глупости.

— Мне нечего тебе прощать, Лин. — осторожно взял её лицо в ладони, заглянул в любимые глаза, полные боли и какой-то дурацкой вины. — Ты ни в чём не виновата. Только я виноват. Во всём. А ты счастье моё, любимая моя, девочка моя родная. У меня и мысли не было считать тебя в чём-то неправой. Прости меня за те слова. Я дурак. Злился, нёс чёрт знает что.

Говорил и осторожно целовал. Брови, виски, скулы, подбородок. Извиняясь и уже дурея от её запаха, нежной кожи, срывающегося дыхания.

— Я люблю тебя, солнышко моё, радость моя.

Целовал и чувствовал, как расслабляются её напряжённые плечи, как льнёт ко мне, отвечает. Сначала робко и неуверенно, словно прислушиваясь к самой себе, потом всё смелее, увереннее.

— Миша… Мишенька… — сводило с ума, срывало все тормоза.

Мне было уже мало её зацелованных губ. Руки сами потянули Линину футболку вверх, обнажая желанное. Я хотел её всю, коснуться губами, ладонями каждого сантиметра тёплой кожи. Я зверски скучал по её шелковой гладкости, сладости, нежному запаху.

— Девочка моя, родная, любимая!

Лина отвечала мне тихими стонами, сводящими с ума. Сама прижималась ко мне, вздрагивала от каждого прикосновения.

Не сразу понял, что дрожь желания переросла в сотрясающее её тело рыдание. Лина плакала. Горько и отчаянно. Вцепившись пальцами в мои волосы, раскачивала мою голову, отталкивая и одновременно не отпуская, притягивая к себе. Запрокинув вверх лицо, мучительно, протяжно выла на одной ноте.

И столько боли и отчаяния, самого настоящего горя было в этом тихом, каком-то нечеловеческом вое, словно она не просто плакала — оплакивала покойника, прощалась с ним навсегда, что сердце сжалось в диком страхе. Она же со мной сейчас прощалась, свою любовь, которую я растоптал, оплакивала.

Её боль разрывала сердце на кровавые куски, размазывала меня по стенке, душу вынимала.

Много видел в жизни: человеческую смелость и трусость, предательство, кровь, смерть, товарищей боевых хоронил, но никогда ещё не испытывал такую боль. Обнажающую, выворачивающую на свет самые затаённые уголки моей души. От понимания, что сам виноват, только я, только моя собственная глупость. И плачу за эту глупость не один я, за неё расплачивается и Лина. Это понимание разъедало серной кислотой душу, корёжило её, разрушало.

Как? Как успокоить её боль? Как утешить? Исчезнуть? Сдохнуть? Именно этого мне сейчас хотелось. Сам не заметил, как начал вторить ей низким, глухим стоном отчаяния. Опустился на колени, прижался лицом к мягкому животу и мычал в него диким животным. Стискивал хрупкое, податливое тело, не в силах разжать руки, отпустить.

Но надо, пришлось. Ради неё ради моего любимого Ангела, пришлось отступить, отпустить. Не хотел доставлять ей такую боль. Она убивала меня не меньше чем моего Ангела.

Если Лине будет лучше без меня, легче, так тому и быть. Я отпущу. Через себя переступлю, через своё эгоистичное желание всегда быть рядом, видеть её, чувствовать тепло. Отпущу. Даже если сам сдохну от тоски по ней.

Тихонько, медленно отстранился, последний раз коснулся губами судорожно вздрагивающего от плача животика, выскользнул из её ослабевших рук, сполз на пол. Оставив одну руку на её бедре, уткнулся в него лбом. В груди, чёрным монстром, пожирала остатки души боль.

И нет никакого способа заглушить эту боль. Я его не знаю. Осталось только прожить её всю. До самого конца. До выжженной пустыни в душе. И надеяться, что на этом выгоревшем пепелище, когда-нибудь снова сможет что-то вырасти.

Молча поднялся и достал с верхней полки чемодан.