Эпилог 2

Эпилог 2

— Мама, вставай. Я есть хочу.

Открываю один глаз. На меня смотрит трёхлетняя копия Добрыни. Те же стальные глаза, тот же упрямый подбородок. Только волосы мои — тёмные, с рыжинкой на солнце.

— А поцеловать? — хриплю Алиске спросонья.

Она чмокает меня в щёку. Мокро. Громко. И снова:

— Я есть хочу.

— А папа?

— Папа спит. И храпит.

Улыбаюсь. Добрыня не храпит никогда. Но Алиса любит на него жаловаться. Явно в меня.

Сползаю с кровати. На мне его старая рубашка — та самая, серая, которую я носила в первый год в этом доме. Теперь она не висит мешком. Она натянулась на животе. Круглом. Твёрдом. Восьмой месяц.

Я иду на кухню, Алиса болтается на моём бедре, как маленькая обезьянка. На ходу поправляю ей хвостик — вечно растрёпанный.

— Мам, а почему у тебя живот такой большой? — спрашивает она, пока я достаю яйца из холодильника.

— Потому что там твой брат.

— Он там живёт?

— Пока да.

— А когда родится?

— Скоро. — Я ставлю её на стул. — Сиди. Не балуйся.

— А он будет спать в моей комнате?

— В своей. У него будет своя комната.

— А если он будет плакать по ночам?

— Тогда папа будет его укачивать.

Алиса задумывается. Потом выдаёт:

— Папа укачивает как динозавр. Топ-топ-топ.

Я смеюсь. Представляю Добрыню с младенцем на руках. Картина эпичная. Два метра стали и мускулов, и маленький пищащий комок. Он боялся, когда Алиса родилась. До трясучки. Я тогда впервые увидела его испуганным — по-настоящему. Не тем холодным, контролируемым страхом, который он прячет за сталью в глазах. А животным. Беспомощным.

Я вручила ему нашу дочь, он взял. И замер. А Алиса открыла глаза — те самые, стальные — и посмотрела на него. И всё. Пропал мужик. С тех пор она — его слабость. Мы обе — его слабость.

Я ставлю сковороду на плиту. Алиса болтает ногами и рассказывает что-то про вчерашний мультик. Я слушаю вполуха, потому что одновременно пытаюсь не поджечь кухню и не расплакаться от гормонов.

— Мама, папа сказал, что я принцесса. Он же король.

Замираю с ложкой в руке.

Она задумывается. Чешет нос. Потом смотрит на меня с той серьёзностью, которая бывает только у трёхлетних философов:

— А мама — главная принцесса. Даже главнее папы.

Открываю рот, чтобы ответить, но сзади раздаётся тихий, низкий смех. Я оборачиваюсь.

Он стоит в дверях. В одних брюках, голый торс, волосы взлохмачены после сна. Смотрит на нас — на меня, на Алису, на мой огромный живот — и улыбается. Не той холодной, дежурной улыбкой, которую я видела в первый год. Настоящей. Только для нас.

— Твоя правда, малышка, — говорит он, подходя.

Целует меня в макушку. Потом подхватывает Алису и перекидывает через плечо. Она визжит так, что закладывает уши.

— Папа! Ты как динозавр!

— Ррр, — рычит он. — Съем тебя завтраком.

— Не съешь! Я быстрая!

Алиса заливается громким смехом, а я украдкой вытираю слезу, глядя на двух самых дорогих людей в мире. И в который раз поражаюсь мысли, что чья-то чужая жизнь может быть дороже собственной.

Многократно. И безгранично.