Глава 23

MISIDA – Это сделал ты

– Что за Африка? В штанах яичница, – совсем неромантично выдает Ярик, заваливаясь после душа на кровать и включая кондиционер.

– Заболеешь. У тебя волосы мокрые.

Он хитро улыбается, ослепляя ямочками на щеках. Укладывается на бок и подпирает ладонью голову, тянет ко мне руки.

– Кажется, я знаю, где еще мокро, судя по твоему дикому взгляду.

Хочу закатить глаза, но сдерживаюсь. Тихо смеюсь, пока его пальцы пробираются все дальше под майку, наглаживают мои обнаженные бедра. Да, под ту самую майку с нарисованной несколькими штрихами грудью. По неведомой причине Ярик положил на нее глаз – на майку, а не грудь, хотя…

– Ты такой пошляк. – Бью по рукам, что не знают приличий, но про потопы не отрицаю.

А как иначе реагировать на его идеальное тело, которому позавидовал бы и оборотень Джейкоб? Яр в одном полотенце, и под ним явно ничего нет. На улице стемнело, поэтому его взгляд кажется еще более обжигающим и сексуальным.

– Рита-а, – тянет он с хрипотцой, – пахнешь… так и сожрал бы целиком.

В доказательство кусает меня за плечо, а я смеюсь и уже жалею, что постеснялась идти с ним в душ. Стараюсь игнорировать то, как выделяются рельефы на теле, когда Жаров ложится на подушку и закидывает одну руку за голову. Показушник.

Очень красивый показушник, – вопит либидо, а я не пытаюсь спорить. Включаю фильм про джентльменов на телевизоре. Ярик настоял, когда узнал, что не смотрела его, правда, согласилась я из-за Колина Фаррелла.

Фильм только начинается, а я уже не могу ни о чем думать, потому что Жаров уложил меня спиной к себе на грудь. Целует в висок, макушку и даже сейчас провоцирует дурацкими кубиками, которые хочется пощупать.

– Что, интереснее, чем на экране? Признавайся.

– Не-а.

Дам на отсечение руку, но ни за что не признаюсь.

И все же, несмотря на сосредоточение крутых актеров и замысловатый сюжет, через пятнадцать минут звук приглушается до минимума, потому что каким-то образом после пары неаккуратно брошенных фраз мы переходим на откровенные темы. Ярик гладит мой живот, а я – его пальцы в татуировках. На простой вопрос, откуда взялась эта черно-белая агрессивная змея с выпущенным языком-жалом, отвечает, что сделал ее перед отъездом в Америку. И я все понимаю без слов, даже пояснять не нужно.

– Тебе тоже было плохо?

– Очень, птичка. Как дурак себя повел. Бухал всю ночь, вместо того чтобы найти тебя, а потом…

Я пробую на ощупь другие картинки, сосредоточенно разглядываю их, только бы не поднимать голову и не выдать слезы, что просятся из глаз. Ведь на миг представила, как все могло сложиться иначе, если бы только…

– Это возможно, – читаю на английском фразу, написанную на мизинце идеальным курсивом.

– Мой девиз, когда особенно хреново.

– А роза? – оглядываю изящный цветок с длинным стеблем на безымянном пальце.

– Роза – это просто роза.

– Но цифры – это же не просто цифры?

Вдоль всей фаланги указательного пальца записан бинарный код – целый набор нулей и единиц, разбитых на две группы. Я изучала основы программирования в школе, помню теорию.

– Эй-Джи, – называет английские буквы, – инициалы моей мамы.

Ярик не хочет показывать, но все равно напрягается: дышит чуть громче, голос скрипит. Я переплетаю пальцы и прижимаюсь губами к тыльной стороне его ладони. Не думаю, просто порыв.

– Это из-за мамы? У вас с дядь Вовой так сложно все?

Слышу ухмылку в тишине, угадываю без подсказок.

– Не могу сказать, что до смерти мамы было как-то по-другому, что мы жили душа в душу. Нет.

Он обнимает крепко под грудью, подтягивает выше и ближе к себе, дышит в затылок. Кажется, его это успокаивает. Если да – ради бога.

– Владимиру Игоревичу, – произносит с явным сарказмом, – мало что бывает по душе. Всегда все было не так. Если я приходил с синяком, он ругал, что я плохо защищался. В следующий раз я дрался до победного без единой ссадины, кроме разбитых костяшек, и отправлял одноклассника в больницу – лишался денег и семейной поездки в Грецию в качестве наказания. Убегал и с гордостью рассказывал отцу, как обдурил троих, меня обзывали трусом. Я всегда все делал не так: не так плавал, не так чистил зубы, сидел, стоял. Мама была буфером. Она успокаивала его и подбадривала меня. С ней было… мягче, что ли.

Ярик замолкает, я даже поворачиваюсь к нему. Он, поглощенный воспоминаниями, смотрит перед собой в пустоту. Лишь спустя долгие десять секунд вздрагивает, фокусирует на мне взгляд и коротко целует в губы.

– Он очень любил ее, знаю, что страдал. Только он забыл, что я тоже потерял дорогого человека. Я потерял мать. Мы сильно отдалились с ним. Я думал, я виноват, пытался сделать так, чтобы он гордился мною, хватался за все подряд, а делал лишь хуже. Со временем получить его одобрение стало целью для меня. Но чего бы я ни добивался… Этого. Было. Недостаточно.

Ярик фыркает.

– Другие всегда были лучше во всем. Он любил сравнивать меня…

– И со мной тоже.

– И с тобой, птичка. Это дико бесило. Ты мне нравилась, а он вынуждал тебя ненавидеть. Знаю, звучит хреново для оправдания, но сделай скидку на возраст и глупость.

Я пропускаю мимо ушей душевные терзания Жарова, хочу на весь мир закричать, что он тоже нравился мне. И кусаю губы, чтобы сдержать улыбку, потому что он об этом и так знает.

– Я постоянно злился. С отцом отношения стали хуже, мы все время ссорились. Я начал делать многое назло и совсем не горжусь. Запутался. Сильно. Правда, думал, что за четыре года мы пережили это, я пережил. Я увидел возможности здесь, в России, понял, что хочу вернуться и попробовать еще раз. Но, кажется, ошибся в нас обоих.

Слова сквозят неподдельной грустью, как бы Ярик ни пытался скрыть. Что касается меня, я никогда не перестану жалеть Жарова. Сердце болит за него.

– Отец любит тебя, я точно знаю. Он часто рассказывал о тебе. Например, как ты спрятался у бабушки в погребе, когда играл с ним в прятки, и тебя не могли найти четыре часа. Каким смелым был, когда молча привязал шатающийся зуб к ручке и позвал дядь Вову, чтобы тот открыл дверь. Он скучал, – пытаюсь приободрить, но не особо выходит.

Ярик улыбается лишь уголками губ, глаза остаются пустыми. Он глубоко задумывается о чем-то, молчит. Я очень плохая, если в этот душераздирающий момент хочу спросить у него про Грейс? Не могу забыть о ней ни на минуту, не отпускает, но боюсь напомнить и испортить все. Вдруг Жаров ответит то, что я не готова услышать? Да, я помню, он признался, что та наша ночь много для него значит, но что, если Грейс значит больше? Что, если «нас» недостаточно, чтобы расстаться с ней?

Напоминаю себе, что мулатка живет в тысячи километрах, и еще ненадолго притворяюсь, что ее не существует.

– Расскажи о маме, – совсем другое говорю по итогу вслух.

– Она была самой красивой женщиной, которую я знал, – признается с откровенной теплотой в голосе. – Ты напоминаешь мне ее.

Я смущаюсь, явно густо краснею. Поднимаю голову, а Ярик проводит пальцем между бровей, пытаясь разгладить морщинку, трогает и перебирает волосы.

– Особенно стала напоминать сейчас, когда подстриглась.

– Я никогда не видела твою маму.

Жаров поспешно достает телефон и показывает фотографии из почти пустого альбома. У него и правда очень красивая мама. Была. С мягкими чертами, пухлыми щеками и губами – сама женственность. Ярик внешне больше похож на отца, но вот глаза… глаза точно мамины.

– Она прекрасна. Мне до нее далеко.

Я не знаю, где он увидел сходства между нами. Ему явно показалось.

– Ага, она была такой же скромницей, как и ты.

Его губы осторожно цепляют мои раз и два. Он не углубляет поцелуй, и я внезапно понимаю, что все эти касания, теплота – все это нужно ему так же, как мне. Не одна я с бесконечной тяжестью вспоминаю прошлое.

Осознание придает смелости, я тяну ладонь к лицу Ярика и подушечкой большого пальцам провожу над бровью по тонкой бледной линии.

– Откуда у тебя этот шрам?

Его точно не было раньше, я помню Жарова наизусть, как и слезливый стих о рыжей дворняге, который рассказывала в первом классе на конкурсе чтецов. Ярик улыбается и вновь лезет в телефон, чтобы показать мне ужасное видео с матча, где сталкивается в прыжке с другим игроком. У меня воздух в легких заканчивается!

– Боже! Как у тебя череп не раскололся?

– Повезло. Отделался сотрясением, но именно после того вечера я понял, что не хочу надолго задерживаться в футболе. Все эти травмы, вечная гонка за чем-то. Я держался больше ради команды, парни рассчитывали на меня. Но теперь я никому ничего не должен.

– Ты и раньше не был никому должен, – поправляю Ярика, только он сбивает ход мыслей встречным напором.

– Мне не нравятся твои сережки. Нет, это круто и даже, – опять тянет загребущие руки к груди, – сексуально. Но зачем портить такую нежную кожу?

Жаров едва ощутимо проводит губами по моему плечу, вдыхает, крепко зажмурившись, и расплывается в улыбке.

– Каждый переживает кошмар по-своему, – произношу тихо, но на Ярика мои слова действуют подобно разорвавшейся бомбе.

– Ты скажешь, почему бросила балет?

– Можно мы не будем об этом? – ежусь, прячусь в панцирь, а Жаров продолжает напирать.

– Ты же создана для него. Ты так мечтала стать примой.

Удивительно, что он помнит. Мы говорили об этом всего раз в ту ночь откровений четыре года назад.

– Не всегда мечты совпадают с реальностью.

– Это связано со мной? – аккуратно, сдерживаясь, спрашивает.

– Не бери много на себя.

– Рит.

Не птичка, а Рита, значит, Ярик зол. Или нервничает. Или все вместе.

– Отчасти, – не договариваю, потому что никогда не скажу ему всей правды, это только мой секрет. – Многое изменилось после твоего отъезда. Я потеряла… вдохновение.

– Хорошо, что не девственность.

– Ярик!

Окатить Жарова молчаливым укором не удается – едва встречает мой взгляд, сжимает крепко в своих накачанных лапах и целует с таким смачным звуком, что становится смешно. Правда, хихикаю недолго. Через пару мгновений его язык вступает в схватку с моим и явно подавляет, имитируя непристойные движения, разжигая желание.

– Я рад, что ты дождалась меня, – шепчет в губы. – Ты потрясающая.

Вот просто как? Как при смазливом лице Жаров выглядит таким мужественным? Уплываю.

– Скажешь, с кем виделся, если не тайна?

Я лежу на Ярике и делаю вид, будто вывожу узоры на его твердой гладкой груди без единого волоска. Боюсь, он сейчас закроет тему и пойдет дальше.

– С Рэмом и Гайдаром.

– О, – только и выдаю, не ожидая быстрого и емкого ответа.

– Это насчет бизнеса, я все еще не оставляю надежд решить вопрос финансирования проекта. Но с Рэмом не хочу связываться. Он хоть и предложил рассрочку под мизерный процент… В общем, он мутит на страховках, а я не хочу начинать дело с грязных денег. Не стоит того.

– А что Алексей Витальевич? – спрашиваю про партнера дядь Вовы.

– Он сам предложил встретиться, даже подкинул идей, как продавить отца. Ему интересно вложение, но он не хочет действовать за спиной. Так что я обещал поговорить с Владимиром Игоревичем. – Опять этот сарказм. – Договорились с Гайдаром встретиться на следующих выходных.

– На следующих выходных? – повторяю с отчаянной надеждой в голосе. – Ты останешься до следующих выходных?

– Я останусь до конца августа. Ну мне нужно быть в Беверли числа двадцать восьмого или двадцать девятого. – Боги, это же почти три недели! Я не верю! – Либо провести сделку по слиянию с местной компанией, либо выйти из игры, как хотел.

Он говорит совершенно спокойно, смотрит на меня, а я поверить не могу.

– Птичка, я будто что-то новое сказал.

– Но мама звонила Кристине…

– Кристина многого не знает. Я не собираюсь от тебя бежать.

На последних словах руки Жарова непроизвольно сжимаются на моей талии. Это приятно – ощущать его силу. Приятно осознавать, что ошибалась в собственных страхах. Приятно чувствовать тепло на губах. Вопросы о Грейс все еще остаются незаданными, застряли костью в горле – не туда и не сюда. Но я оставляю их на потом, так как пальцы Ярика впиваются в ягодицы.

Я громко выдыхаю, трусь об него. Смелею и скольжу ладонями под полотенце, где меня ждут уже в полной готовности. Обхватываю рукой, делаю несколько простых движений вверх-вниз, а Ярик с такой страстью стонет мне в рот! Отвечает таким агрессивным поцелуем, что я верю – ему тоже хорошо со мной.

– Я хотела спросить, – с трудом оторвавшись от него, выдавливаю из себя слово за словом, – насчет секса. Я ведь… у меня нет опыта и…

Жаров закрывает мой рот поцелуем, от которого горят губы. Он обхватывает руками лицо и приближает так, что носы сталкиваются.

– Глупости не говори. Ты чувствуешь за двоих, отзываешься на любое касание. Ты, блть, тугая, как… да по хрен. Ты нереальная. Все это, – мотает неопределенно головой, – не сыграть. Такому не научиться, даже если трахаться три раза в день. Мне оху*нно с тобой.

Я не могу дышать, двинуться, просто моргаю.

– Ну все точно не для того, чтобы убедиться, как это было хреново, – добавляет, и я тут же пихаю его в плечо, переворачиваюсь вместе с ним и сажусь сверху.

– О, так мы еще не пробовали. – Он вжимает ладони в бока, толкается через одежду с громким шипением. – Тебе понравится.

Я уже падаю вперед, когда Ярик садится, чтобы с ходу поцеловать – даже зубы стучат друг о друга. Мои пальцы тонут в его волосах, его руки задирают футболку и сдвигают трусики в сторону. Он уже входит – медленно, растягивая и меня, и удовольствие. Дышит в губы, в них же шепчет вопрос.

– А тебе хорошо?

Приходится сосредоточиться, чтобы найти карие глаза, чтобы ответить.

– Очень, – со всей искренней теплотой говорю, чуть шевельнувшись под общий стон, привыкая к нему. – Думала, это будет неловко или даже больно, но ты…

– Давай, – он толкается первый раз, я зажмуриваюсь, потому что мне невыносимо круто, – признай это.

– Ч-что?

Сейчас я готова согласиться с чем угодно. И еще толчок, и еще.

– Ярослав Жаров – бог секса.

Я замираю, смотрю на его широкую улыбку и смеюсь, запрокинув голову. Да, с членом между ног.

– Ты… ты… – пытаюсь говорить, а он щекочет под ребрами. – Бурундук!

– Кто? – теряется на миг, но уже скоро смеется вместе со мной.

– Ой! – только и успеваю пискнуть, когда Ярик толкает меня спиной на кровать и подминает под себя, тянется к тумбочке.

– Ну так что? Будете признаваться?

– Не-а, – заявляю, явно нарываясь на неприятности.

Жаров достает коробочку и зубами вскрывает упаковку.

– Хорошо, что у меня еще целая пачка презервативов, чтобы доказать тебе.

Он невыносим. За это я его и люблю.