Глава 3 Добрались

Люба приоткрыла глаза и посмотрела вокруг. Вдалеке виднелась деревенька.

— Не доехали еще? — спросила она.

— Чуток осталось, вона домишки видать, — сказал дядя Лёша.

— А баба Надя, она какая?

— Она самая главная у нас, — ответил он. — Сама сейчас увидишь.

— Так она же вроде старая.

— И мудрая, и строгая, и перечить ей нельзя, иначе беда будет.

Опять Люба представила себе маленькую сгорбленную сухонькую старушку. Однако, когда они подъехали к воротам, сильно удивилась от увиденного. Около калитки стояла крепкая здоровая старуха под два метра ростом в черном тулупе, пуховом платке, теплых штанах и валенках. Она напоминала могучее дерево, которое намертво вросло в землю.

— Ох и, — только смогла произнести Люба.

— Ну, чего, внуча, застыла, идем, обнимемся. Не кажный день ко мне родная кровь приезжает, — прогремела она.

— Здрасьте, — выдавила из себя Люба.

— Здрасьте, здрасьте.

Баба Надя распахнула свои огромные руки. Любовь вздохнула, подхватила Верочку и подошла к старухе.

— На, — протянула девочка ей шишку.

— Да, ты же моя хорошая, — расплылась в улыбке бабушка, — С подарочком приехала.

— Это я ей дал, — насупился лесник.

— Леший, чего встал истуканом, затаскивай в избу вещи, — скомандовала баба Надя.

Она все же обняла Любу вместе с Верочкой. От нее пахло дымом, молоком, шерстью и пирогами.

— Идемте в дом. С дороги, поди, устали. Как я рада, что вы ко мне приехали, хоть и понимаю, что от беды сбежали, но все равно я вам рада. Я пирогов напекла, молочка козьего для Верочки у соседа взяла, чаю ароматного заварила. — Баба Надя забрала из рук малышку и пошла вместе с ней в избу.

Оттуда выскочил Алексей.

— Всё, баба Надя, помчался я к своим.

— Пирог там взял? Я на столе для тебя положила.

— Взял-взял, и молока банку тоже.

— Ага, вот и хорошо, вот и ладно. Жинке своей привет передавай от бабы Нади.

— Передам-передам, — помахал он ей рукой, прыгнул в сани и с гиканьем помчался в сторону леса.

На минуту Люба притормозила и залюбовалась домом. Он не был развалиной, вполне себе добротный из лиственницы, с резными ставнями, петухами и солнцем.

— Чего ты там застряла? Еще налюбуешься. Идем в избу, а то замерзнешь. У нас тут ух какие морозы, Карачун не дает расслабиться. Только зазеваешься, а он раз тебя за нос, а потом за щеку, да за ухо, и всё, и лечи обморожение.

— Дом у вас красивый, — сказала Люба.

— Да, дед еще строил с сыновьями. Тогда принято было каждому сыну пятистенки ставить. Это потом уже он из пятистенка в большую избу превратился. Заходь, а то всяка нечисть заскочит, будет нам в печке огонь задувать, да тесто с молоком портить.

Люба вошла в сени. Там под потолком висели травяные венички, стоял какой-то шкаф со склянками и разными банками. Она стащила с себя обувку и прошла в большую кухню.

— Сапоги-то надо было в дом занести, а то потом в холодной обуви ходить придется. Давай раздевайся, руки мой и за стол. А я сейчас нашу Верочку раздену, — сказала бабушка.

— Не надо, я сама, — подскочила Люба.

— Да ты не боись, я хоть баба большая, да аккуратная, не раздавлю кровиночку.

Через пять минут все сидели за столом пили чай и ели пироги с черникой. Верочка потягивала козье молоко из бутылочки. Баба Надя ничего не спрашивала у Любы.

— У меня корова и куры. Для ребятенка нужно козье молоко. Завтра возьмешь деньги и пойдешь за козой к Василичу. Этот старый хрыч не хочет мне козу продавать, говорит баба Надя она тебе ни к чему, бери молоко, когда надо. А мне что-то не хочется ему должной быть. Может ты его уговоришь козу тебе продать, — говорила бабушка.

— Так я же его не знаю.

— Вот и узнаешь. Не переживай, он хоть и вредный, но ничего так старикан. Объяснишь ему все, а то же он мне не верил, что ко мне внучка приедет. Или не ходи, у меня коровье молоко жирное, не каждый организм его может усвоить, — она хитро глянула на Любу.

— Так козье еще жирней.

— Козье полезное.

Люба не стала спорить с бабушкой.

— Это хорошо, что ты к нам приехала. У нас фельдшерка помирает. Если на ее место никто не приедет, то ФАП закроют, и останемся мы совсем без помощи. Сама видела какая у нас дорога.

— Как помирает? — удивленно спросила Люба.

— Да, вот так, как все обычные люди. Хотя она еще молодая, ей всего семьдесят восемь лет. Ее паралич летом разбил. Мы к ней всей деревней по очереди ходим ухаживать. Дочь ее приезжала, хотела в город забрать, только мы не дали. Так-то она на больничном, и числится на работе, а забрала бы, то и пункт закрыли, — вздохнула баба Надя.

— Так может быть за ней уход был бы лучше.

— Ну какой лучше? У нас дежурство установлено, никому она не в тягость. Пришли, поговорили, убрали, перевернули, покормили, отвели свой черед и дальше отдыхай три недели. А тут один и тот же человек будет этим заниматься кажный день. Так она же мать свою возненавидит.

— А ночью кто с ней? — спросила Люба.

— Так я же тебе говорю, мы дежурим все по очереди. Все по совести, никто не отлынивает.

— В городе у нее было бы какое-то лечение. Врач бы заходил, — не унималась Люба.

— Да не помогло бы оно твое лечение. Вот ей положено в феврале помирать, так и помрет в это время. Вон мы ей ужо все приготовили, еще по осени, — бабушка опустила глаза и провела пару раз рукой по скатерке, смахивая невидимые крошки со стола.

— Вы, что уже знаете, когда она помрет? — поразилась Люба.

— Так все в нашей деревне дату своей смерти знают. И если бы обычный человек захотел, то и он бы ее увидел.

Люба решила, что это бредни деревенской старухи.

— Надо будет посмотреть ее, — вздохнула Люба.

— Да чего ее смотреть, вот у мельника дочка заболела, вот ее глянуть нужно. Завтра, не сегодня. Она пока еще о болезни своей не знает, — ответила баба Надя. — Ну, вы поели?

— Да, все вкусно было, спасибо.

— Ну, давай, тогда я тебе вашу комнату покажу.

Люба подхватила осоловевшую Верочку на руки и пошла следом за бабой Надей. Им была выделена маленькая комната за печкой. Там стояла кровать полуторка с горкой белоснежных подушек, прикрытая расшитой накидкой, детская кроватка с бортиками и подзорами, и деревянный двухстворчатый шкаф. На стене висели тряпочные ковры с оленями, а на полу лежали цветастые домотканые дорожки. Больше там ничего не помещалось. Люба и за это была благодарна.

— Ой, я про гостинца то совсем забыла, — сказала она, увидев пакет на полу.

Она уложила Верочку в кроватку, подняла пакет и отдала бабе Наде.

— Вот, здесь всякое разное я привезла, консервы всякие, конфеты, печенье, зефир, макароны.

— Это хорошо, это правильно, все надо, все съедим, — кивнула бабушка, — А то же магазина у нас нет.

— Как нет? — удивилась Люба.

— Вот так нет.

— А как же вы тут живете?

— Так и живем. Мельница у нас есть своя. Мельник два раза в неделю хлеб печет для своей семьи и для всей деревни. Раньше сами пекли, а теперь многие старые стали, не можется им. У меня вот молоко есть, маслице, творожок, сливки, яйки свои. По осени картохи с морквой и свеклой накопала, капусты с огурцами пару бочек насолила. Грузди с опятами и маслятами вон в банках стоят. Помидоры всякие, разные и соленые и протертые. В прошлом году мельник гречиху сеял. Так, что у всех есть своя гречка.

— А мясо? — спросила Люба.

— Так, а чего мясо, бройлеры, свинки, барашки, индюшку, все есть. Я вона только десяток бройлеров держала, и два индюка, так они у меня еще остались. Сосед свинью резал, я у него сала купила. Другой барашка. Не переживай, мы тут не голодаем. И в соседний поселок ездим за продуктами, и сами чего выращиваем. Хорошо живем. Ладно, Любушка, ложись, отдохни, успеется нам еще с тобой поговорить, — махнула рукой баба Надя, — Смотри, как дитенок сладко спит, и ты спи, умаялась поди с дороги.

— Спасибо вам за все.

— Пока не за что, и пожалуйста, вместо спасибо говори — благодарю. Мы не овцы, нас пасти не надо, — покачала головой бабушка.

— Хорошо, — с удивлением посмотрела на нее Люба, но спорить с ней не стала.

— Вот и замечательно. Отдыхай, еще потом к мельниковой дочке тебе идти.

Баба Надя вышла из комнаты и задернула за собой занавеску. Люба стащила с себя теплые штаны и кофту, прилегла на кровать и тут же провалилась в сон. Сквозь сон она слышала, как баба Надя с кем-то разговаривает.