Глава 20

Глеб

Когда захожу на кухню, видение в маечке не развеялось. Наоборот, стало еще более отчетливым. Как приговор, мать его. Пялюсь на, идеального размера и формы, полушария, как на свою погибель. Еще и соски проглядываются так отчетливо, что у меня чуть слюни не потекли.

Что ты творишь, Машка? Я же сожру тебя!

— Я завтрак приготовила, — заговорило видение в маечке.

Поднимаю взгляд к ее лицу, но на губах залипаю. Сон свой отчетливо вспоминаю, как губы эти пухлые член мой обхватывали. В паху больно заныло, хоть вой. Будто не трахался вечность.

— Я вижу, — говорю. Еле смог вообще челюсть захлопнуть и слюни собрать.

От возбуждения меня немного ведет и потряхивает. А девочка еще масла в огонь подливает. Ее рот что-то произносит, а я не слышу ни хрена. Только на губы ее пялюсь, сжимая дрожащей рукой кружку.

Маша поднимается, тянется куда-то. Не сразу понимаю, что за банкой с джемом. Взгляд залипает на стройных ножках в коротких трикотажных шортиках, которые совсем ничего не скрывают. Задницу упругую обнимают, как вторая кожа. Стянуть их — одно движение. Надавить на спину, уложить грудью на столешницу. И трахать до искр из глаз.

Отгоняю видение, последние остатки разума в кулак собираю. Поднимаюсь и достаю банку с джемом. А она еще за руку берет, вверх пальцем ведет, назад голову откидывает. Возбуждение разрывает яйца. Хочется трахать, а я держусь. Как солдат, по стойке смирно.

Делаю вдох. Запах волос, щедро приправленный ароматом малины и ванили, забивает легкие, кружит голову. А эта мелкая зараза еще прижимается ко мне, трется о стояк, ластится. Совсем не помогает мне, вера в благородство тает с каждой секундой.

— Маш, — мой голос, слишком хриплый, чтобы быть правдой, кажется сейчас далеким, нереальным, — ты что делаешь?

Я же сейчас трахну тебя, девочка. Прямо на столе этом. Потом ведь сама жалеть будешь.

Член больно трется о ткань домашних брюк, девочка ягодицами о меня трется, как стерва последняя. Такая сладкая, сил нет терпеть. Чувствую себя пацаном малолетним.

— Возьми, — шепчет моя провокаторша.

Она серьезно? Нет, я ослышался.

— Что?

— Джем возьми, — разбивает в прах все фантазии. Банку дурацкую мне тянет.

Понимаю, что ничего не будет. Обидно, хоть рыдай. Чертов джем на стол ставлю. С трудом на стул задницу усадил, стояк в штанах мешает двигаться, мысли плывут.

Доконает меня эта малышка. Быстрее рака угробит.

Пялюсь в кружку с кофе, глаза поднять боюсь. Если еще раз эту маечку увижу, хана мне. Одним глотком в себя горячий напиток вливаю. Боли не чувствую, хотя, должен. Встаю и ковыляю в сторону спальни.

Пиздец, как больно. Догребаю до кровати, опускаюсь на спину. Влип я, по самые яйца влип. А то и выше. Давно так не накрывало. Я рядом с ней, как юнец малый, чуть не кончил, пока она терлась о меня на кухне. Будто в юность свою окунулся, когда от одного вида сисек мог кайф словить. А еще ведь ей вчера рассказывал, что это она маленькая.

Звездец просто!

В спальне закрылся, как припадочный. Чтобы не наброситься на добычу, которая сама ко мне плывет. Я же умнее должен быть. Как никак, старше на двадцать пять лет.

Девочка в двери стучится, про урок спрашивает. Уже не в маечке той, а мне не легче. Так и вижу соски ее, через ткань торчащие. Во рту слюна скапливается, а в паху снова ныть начинает.

Красивая она, идеальная везде. Успел рассмотреть ее, на беду свою.

Телефон от мыслей отвлекает, фоткой какого-то пацана блондинистого загорается. Как обухом по голове, мысль:

«Не тот ли это опыт, о котором она вчера рассказывала?»

В груди неприятно ныть начинает. А она трубку снимает, разговаривает. Чтобы я не слышал, старается. Но я прислушиваюсь к каждому слову. Я и раньше с нее глаз не спускал. А теперь, двадцать четыре на семь привык на нее пялиться. Эмоции считывать, кайф от ее запаха ловить. А тут пацан какой-то смазливый. Молодой, бля. Я в сравнении с ним — дед просто.

Нутром чую, свалить от меня хочет. К пацану своему сбежать. Соскучился, поди.

Маша ушла, а я по квартире хожу. Как неприкаянный, места себе не нахожу. Перед глазами глазищи ее огромные и губы пухлые. А теперь еще и соски тугие под маечкой.

Весь прекрасный набор воспоминаний, только девушки нет.

К каждому шороху за дверью прислушиваюсь, минуты считаю. За окном стемнело уже, а ее все нет. С ума схожу, как Отелло гребаный. Так и вижу ее, всю такую складную и немного наивную. С другим пацаном вижу и на себя злюсь. Хоть головой о стену бейся, а образ этот из башки не выходит. Пробрало меня до самого нутра, аж кишки сводит.

Сижу на красном диване. Один. И, как придурок, в черный экран телевизора пялюсь. Когда дверь открывается и появляется Маша, я совсем уже до ручки дошел, готов звонить в полицию и требовать, чтобы срочно спасали девушку от изнасилования. Дебил, одним словом.

— Почему так долго? — рявкаю на девушку.

Она на пороге замирает, часто моргает и на меня смотрит.

— Вы не сказали, сколько можно, — оправдывается она. — Я тут недалеко была. Подумала, что, если понадоблюсь, вы позвоните.

Дело говорит, логично же. И не пленница она здесь, и тут не казарма. И я на нее никаких прав не имею.

— И вы сами сказали, что я не пленница здесь, — добивает меня малышка своей логикой. Сам обучал ее, на свою голову.

Тру лоб, выдыхаюсь, пытаясь успокоиться, в себя прийти. Она здесь, это главное. Слушаться меня не обязана. И я отпустить обещал через месяц. Вот и месяц на исходе, а отпускать не хочется. Интересная она, складная, красивая. Почти родная уже.

— Я волновался, — говорю.

Она на миг замирает. Потом ко мне подходит, по плечу рукой проводит. Ласково так, невозможно сладко. По венам ток струится, сердце выпрыгивает из груди. Всегда так ярко на нее реагирую, даже в юности такого не было.

— Зачем тогда отпустил? — спрашивает тихо, в глаза заглядывает. Красивая, пиздец просто. Не сбежать от нее, из головы не выбросить.

— Тебе это было нужно, — говорю. — Иначе бы не просила.

— Спасибо, — говорит, руку отнимает и в комнату свою уходит.

Хочется догнать ее, обхватить за талию, к себе прижать. И не отпускать уже никуда. Даже в соседнюю комнату без меня не отпускать. Тем более, к пацану этому белобрысому не пускать больше никогда. Но я стою на месте. И только руки в кулаки сжимаю, чтобы не сорваться.