Глава 27

Глеб

Осень принесла с собой перемены в погоде и в нашей жизни. Теперь Маша каждый день уезжала в университет на лекции, а я оставался в квартире и ждал ее возвращения. Не думал, что моя жизнь сведется к долгим часам ожидания, которые старался сократить, как только мог.

За последние месяцы я привык к тому, что Маша всегда рядом. Она стала центром моей вселенной. И воплощением жизни, как таковой. Уже и не представлял себе жизни без этой девчонки.

Ее искренность подкупала, нежность растапливала старые раны, а сияющие любовью глаза сводили с ума. Только Маша умеет чувствовать так искренне. Не ожидая взаимности, не рассчитывая получить выгоду.

Она просто любила. Со всей чистотой и беспечностью первого сильного чувства, окутывая лаской и нежностью. С, немного детской, непосредственностью. Так, словно это раз и навсегда.

И я увяз в ней. Настолько, что, когда она уходила, даже на пару часов, становилось почти физически больно. Вязкое чувство, будто от меня оторвали что-то личное, важное, то, что является частью меня самого, расползалось под кожей, когда за ней захлопывалась дверь. В такие моменты я не мог понять, как жил раньше, когда ее не было. Наверное, я просто не жил, а все ждал того дня, когда она появится.

Мне нравилось в Маше абсолютно все. Ее глаза, губы, фигура, нежная кожа. Ее белокурые волосы, которые щекотали лицо по утрам, когда я просыпался, сжимая ее в объятиях. Нравилась ее первая сонная улыбка и тихое «доброе утро». Нравилось, как стонет и извивается во время оргазма. И то, как спит, свернувшись калачиком у меня под боком.

Я обожал смотреть, как она учится, задумчиво глядя в экран ноутбука и покусывая колпачок от ручки. Нравились ее вопросы, которыми она засыпала меня иногда. В такие моменты ее брови приподнимались домиком, а само личико немного вытягивалось, как у маленького ребенка.

Иногда мы выбирались на улицу, много гуляли по городу. Она настаивала на том, что это нужно нам обоим. Свежий воздух и долгие прогулки. Я то и дело ловил восхищенные взгляды мужчин, обращенные на мою девочку, и это бесило. Хотелось закрыться с ней от всего мира. Но Маша только смеялась в ответ на мою глупую ревность. И тогда ямочки на ее щеках становились глубже, а голубые глаза делались еще ярче.

Мне нравилось одевать ее. Я сам выбирал ей платья, обувь, домашнюю одежду и даже белье. Нравилось делать ей небольшие подарки, которым она всегда радовалась, как ребенок.

Иногда она находила в интернете интересные рецепты, и тогда ее запала хватало на то, чтобы сходить в магазин за продуктами и приготовить очередной шедевр. Не всегда ей все удавалось. Но это не важно. Гораздо больше еды мне доставляло удовольствие наблюдать за ней в эти моменты. Собрав волосы в пучок на затылке и высунув кончик языка, она сосредоточенно следовала рецепту, колдуя с продуктами, как самая настоящая фея.

Обучение оставалось приоритетом. Многоквартирный дом, который я подарил девушке, начал приносить доход. И теперь ей не нужно было работать в клинике. Впрочем, если бы она не уволилась, я бы оплачивал ее «командировку» столько, сколько понадобилось бы, чтобы она поняла — теперь она по другую сторону баррикад. А с этой стороны никто полы не моет.

Каждое мгновение с ней — как отдельная жизнь. Которой у меня раньше не было. Я любил ее в любом настроении и в любом наряде. Но только не в те моменты, когда она настойчиво пыталась выяснить мои мотивы.

Ее вопросы о том, зачем я все это для нее делаю, мне не нравились. Но они звучали все чаще и все настойчивее. Моего опыта хватало на то, чтобы перевести все в шутку или ловко уйти от ответа. Не нужно ей знать, что время на исходе. Однажды меня не станет, и тогда ей придется остаться один на один со своими проблемами.

Когда-то Маша сказала мне, что чудеса случаются. Моя наивная девочка, она искренне в это верит.

А вот я не уверен, что чудеса возможны. Воспоминания о больничной палате еще свежи в памяти. И возвращаться туда я не намерен. Независимо от того, что будет дальше. И, если рак не удалось победить, то так и быть.

В моей жизни было много ярких моментов, какие-то из них можно было бы назвать чудесными. Но мое главное чудо — белокурая девочка, которая, непонятно каким чудом, смогла искренне меня полюбить.

А ведь когда-то я хотел, чтобы Маша провела со мной только месяц…

Усмехнувшись сам себе, понимаю, насколько глупым я был тогда.

Отпустить ее — все равно, что перерезать себе вены. Только от ее улыбки зависит, насколько солнечным будет день. И месяц превратился в два, а потом и в три… И теперь я вообще стараюсь не думать о том дне, когда однажды она уйдет. А день этот все равно настанет. Если меня не заберет рак, то когда-нибудь она захочет то, что я не смогу ей дать — ребенка. Сама захочет уйти, чтобы устроить свое счастье. У нее есть на это время. А мне останется смириться.

Маша верит в чудеса. А мне приходится быть реалистом.

Сейчас она прижимается ко мне во сне. Точно так же, как каждую ночь в этой квартире. Обычно я просыпаюсь на рассвете — старая привычка, оставшаяся еще с тех времен, когда мне нужно было успеть за день сделать очень много, и казалось, что так я могу растянуть двадцать четыре часа до двадцати пяти.

Каким же идиотом я был тогда! Думал, что мне подвластно все, что держу свою судьбу в своих руках. Я даже считал себя успешным тогда. Не подозревая, что по-настоящему ценные вещи находятся за пределами моего рабочего кабинета.

Маша потянулась к зазвонившему телефону, выключила будильник, потянулась.

— Доброе утро, — прошептал ей в шею, поцеловав лакомый кусочек кожи.

— Доброе утро, — шепчет она. — Нужно вставать.

Да, ей пора собираться. А меня ждет еще несколько часов без нее. Совершенно пустое время, когда каждая мелочь в квартире напоминает о девушке.

Она встает, идет в ванную. Я топаю на кухню, чтобы приготовить ей кофе. Маша быстро завтракает и, собрав учебники, выбегает из дома. Нахмурив бровки, спешит на лекции.

Выглянув в окно, провожаю ее взглядом, пока хрупкая фигурка не скроется из виду. Оглядываю комнату, которая словно замирает на несколько часов, пока Маша не появится на пороге опять.

Время медленно тянется, словно резиновое.

Забавно. Раньше я пытался растянуть его, чтобы все успеть. А теперь не знаю, как скоротать.

Я знаю ее расписание. Поэтому заранее подхожу к окну, чтобы дождаться появления знакомой фигуры. Но в этот день меня ждет сюрприз. Маша идет, но она не одна. Рядом с ней какой-то долговязый пацан. И он мне сразу не нравится. Смотрит на нее голодными глазами, будто сожрать хочет. А я не настолько наивен, чтобы не понимать, что этот взгляд означает.

Ревность ядовитой змеей пробирается в сердце, подогреваясь ее улыбкой, которая, мать его, предназначена не мне. Ну, чего ты стоишь с ним? Зачем тратишь время? Давай уже домой, Маша! Еще и пацан этот, лыбится, как полоумный. Жить ему что ли надоело? Не смей ее трогать, урод! Но он, бесстрашный, обнимает ее. Так. Будто ему это позволено.

Маша поворачивается к дому, быстро переходит дорогу. А я стою посреди комнаты и, как гребаный Отелло, сжимаю руки в кулаки.

— Кто это такой? — спрашиваю, как только Маша заходит в квартиру.

— Ты о ком? — спрашивает девушка, невинно хлопая ресницами.

— Маша! — мой рык грозно разносится по комнате.

Она снимает кеды, подходит ко мне.

— Если ты о парне, который провожал меня домой, то это Марк. Он учится со мной на одном факультете.

И так спокойно об этом говорит, будто это не значит ничего.

— Ты что ли ревнуешь? — спрашивает, игриво улыбнувшись.

— Нет, — вру, но как-то неубедительно выходит. Моя реакция — громче всяких слов.

— Он ничего для меня не значит, тебе не о чем волноваться.

Маша обнимает меня за шею, тянется к губам. Знает, как успокоить. Эта малышка уже хорошо меня изучила, и у нее есть пара приемчиков отключить мою бдительность. А я и сам рад позволить ей растворить мою ревность в своей нежности.