Глава 24. Мир. Сюрприз, мазафака!

Мила спит, а мне сладко дышать ее запахом. Теплым, ванильным, искушающим. Никогда у меня не было настолько вкусных женщин.

И я вообще не хочу думать о причинах такого ощущения.

Копаться в себе — это не про меня.

Я реагирую на то, что вокруг происходит. И мало задумываюсь о причинах. Случилось — значит, так надо было.

Случился у меня такой охуенный движ с тройничком — отлично. Значит, так надо было.

Сонно тяну к себе свой охуенный движ, зарываюсь носом в теплый живот, стремясь получить еще больше упоительного аромата вкусной, сладко оттраханной женщины.

Правильно выебанная женщина пахнет совсем не так, как неправильно, или вообще не выебанная, это я уже давно на опыте выяснил.

Есть еще парочка отличий, когда женщина притягивает так, что сил нет тормознуть. Это на уровне рефлексов, кстати, чисто физика.

Мила — комбо просто из этих факторов.

Их не разделить на составляющие, рецепта не найти. Да и не надо.

Нахуй рецепты!

Дайте лекарство!

Она что-то мурчит, тонкие пальчики зарываются мне в волосы на затылке. У-р-р-р… Еще… Давай еще… Все давай. Все-о-о-о…

Тело тянет, мышцы словно после зала, ноют томно и сладко.

Вообще, весь организм в кайфе сейчас.

Не хочется глаза открывать.

Но надо.

Осторожно выкатываюсь из-под нежных пальчиков, моргаю, пытаясь сфокусироваться.

Вита нет. Тоже по надобностям организма свалил, что ли?

Поднимаюсь, иду в подсобку.

Там выясняю, что Вита нет в туалете.

Вопросами, где он прячется на территории магазина, не задаюсь. Наверняка, жратву промышляет.

Я бы тоже не против, живот урчит.

Помыв руки, выхожу обратно в зал.

И наблюдаю своего школьного приятеля, в задумчивости изучающего витрину со спиртным.

Ого… С самого… Эм-м-м… Чего там за окном? Утро? Вечер? День?

Короче, пить вроде как рано, по моим внутренним ощущениям.

Вит поднимает на меня взгляд.

Щурится.

И как-то так нехорошо щурится, мне не нравится его взгляд. Мурашками по коже пробивает. Менты умеют так смотреть, что, вроде, вины никакой за собой не чувствуешь, а все равно стремаешься.

Я ищу взглядом причину такого изменения в морде приятеля. И нахожу.

Свою поясную сумку!

В его лапах!

Неосознанно дергаюсь вперед, палясь нещадно.

И Вит кивает с удовлетворением.

— Твое, значит.

А, блядь! Вот сука!

Не отвечаю, но мой оскал все говорит за меня, сто процентов.

— На заказ работал? — интересуется Вит, аккуратно кладя сумку на витрину с заморозкой.

— Не твое дело, — с досадой рычу я, делая шаг вперед, — отдал!

— Нет, — холодно отвечает Вит, и в этот момент ничего в нем нет от моего школьного приятеля, прикольного парня, с которым мы в младших классах гоняли по нашим пыльным дворам, а в средних — дрались и мирились, как и положено мелким пацанам.

Сейчас передо мной — мент. Классовый враг.

И я понимаю, что наше время закончилось.

Что не будет больше охуенного секса на троих, не будет общих воспоминаний, ничего не будет.

Наша вневременная капсула с грохотом разлетелась на куски и не подлежит восстановлению.

И такая злость меня берет, просто пиздец!

Не думая, не рассчитывая ничего, я просто кидаюсь на Вита, желая лишь одного: уебать по ментовской роже и отобрать то, что принадлежит мне.

Но Вит к этому готов, само собой.

Он легко отступает в сторону и радует меня прямым в челюсть.

И мой полет мгновенно превращается в падение.

Потому что прямой в челюсть от супертяжа — это гарантированный сотряс. Даже если в башке и сотрясаться нечему.

Я дезориентировано мотаю головой, а Вит тем временем легко перехватывает меня сзади типичным ментовским приемом, загибает, швыряет вперед. Лечу с грохотом через стойку.

Последнее, что слышу, перед тем, как вырубиться, испуганный вскрик Милы.

Сучара ментовская… Напугал ее…

Вот и закончилось все…

Так жаль…

Прихожу в себя от того, что водой в рожу плеснули.

Отплевываюсь, дергаюсь, чувствуя неудобство.

Связал, урод!

К стулу привязал!

Нет, ну не гондон ли?

— Вит, мне кажется, ты ошибся… — нежный голос Милы бальзамом по сердцу. И ее пальчики по лицу, бережно, аккуратно… Ох… Ради этого можно еще раз по роже словить.

Неосознанно тянусь за прикосновениями, словно цветок за солнцем, и Мила, поняв, что я пришел в себя, тихо ахает:

— Мир! Мир, как ты? Воды?

— Он уже попил, — ненавистный голос Вита рушит мою идиллию.

— Вообще не смешно, — гневно отвечает ему Мила, — зачем ты так?

— А как надо было? — спокойно спрашивает Вит, — он на меня первым бросился. Думаешь, он бы меня пощадил?

— Я ничего не думаю! — в голосе Милы слезы, — я не понимаю ничего! Не понимаю!

— А чего тут понимать? — Вит все так же спокоен, словно ему слезы Милы не режут сердце, как мне. Вероятно, так и есть. Он же мент. Откуда у него сердце? — Он нас обманывал все это время, Мила. Он тут не работает, я проверил документы в магазине, накладные посмотрел, кадровые. Тут только два продавца, обе — женщины. И есть в журнале отметка за тот день, когда начался тайфун. Продавец закрыла смену и ушла.

— Но… Как же он…

— Скорее всего, взлом.

— Я думаю, ты ошибаешься. Здесь недопонимание. Он же сам говорил, что только практикуется… Один день работает…

— Тем более. Как ты себе представляешь, неопытного продавца оставить закрывать магазин? Ты же сама продавец. Разве это логично?

— Ну… — Мила молчит пару секунд, потом опять выдыхает со стоном, — я не знаю… Не знаю… Но так нельзя все равно! Вит! Отпусти его! Ему плохо, он в себя не приходит, видишь? Ты сильно ударил! Ему помощь нужна! Мир… Мирка…

Она опять гладит меня, шепчет взволнованно:

— Ну же… Открывай глаза… Мир…

— Да он давно уже пришел в себя, — холодный голос Вита прерывает ласку Милы. Сука. Ненавижу его. Убью, клянусь! Похер на все! Просто пришибу! — Выделывается. Я контролировал силу. Да и нечему там сотрясаться, башка пустая же.

— Не надо так говорить! Мир! Мир!

Мне уже невыносимо слушать испуганный голос Милы, быть причиной ее слез, а потому открываю глаза.

И фокусируюсь сначала на ее заплаканном личике, а потом — на ненавистной роже Вита.

Он стоит напротив, опираясь бедром о холодильник для заморозки, и, сложив руки на груди, смотрит на меня.

И на Милу, пытающуюся привести меня в чувство.

Угол губ подергивается.

Нервничаешь, сука?

Или ревнуешь, что она обо мне переживает?

Вот так, блядь! Трахали вдвоем, а переживает она обо мне! Обо мне, понял!

Наверно, в глазах у меня что-то такое отражается, торжествующее, потому что Вит кривится и говорит ревниво:

— Отойди от него. Я хоть и надежно зафиксировал, но мало ли, чего от него можно ждать…

Вот урод!

Это от тебя! От тебя можно ждать, чего угодно! Это ты, сука, все похерил! Все! Так хорошо все было, так круто! А ты, тварь…

— Отойди, я сказал! — безошибочно считав мой кровожадный взгляд, Вит за руку оттаскивает от меня Милу.

Ур-р-род…

— Не надо так! — возмущается Мила, — не сходи с ума!

— Я не схожу. Я просто не хочу, чтоб ты пострадала.

— О себе беспокойся, сука! — рычу я.

— Я и побеспокоился, — кивает ничуть не удивленный Вит, — потому ты и на привязи. Как собака.

— Сам ты собака!

— Рычишь пока что тут только ты.

— Ой, да хватит уже! — вмешивается Мила, а потом идет ко мне, игнорируя попытки Вита ее остановить, — Мир, как ты? Голова болит? Нет? Пить?

— Да, малышка, было бы неплохо… — улыбаюсь я ей.

Мила дает мне попить, потом хмуро смотрит на Вита.

— Развяжи его.

— И не подумаю.

— Немедленно!

— Я сказал, нет, — режет Вит, — он нас с тобой пришибет просто, как ты не понимаешь? Ты знаешь, что у него в сумке? Это тот самый вор, за которым я шел.

— Этому должно быть нормальное объяснение! Я не верю, что Мир… Что он мог… А ты? Как ты мог? После всего, что…

Она отворачивается порывисто, закрывает лицо ладонями.

И столько в ее голосе боли и разочарования, что мы с Витом, переглянувшись, снова на мгновение ощущаем то самое единство, которое было между нами недавно.

— Я не буду ничего делать, Вит, — говорю я, чувствуя усталость дикую. И разочарование, наверно, сравнимое по градусу с тем, что Мила переживает.

Как-то внезапно мир наш разлетелся на куски.

И мы тонем в его руинах.

— Ладно, — после паузы, обстоятельной, серьезной, выдает Вит, — я развяжу. Но я за тобой слежу.

— Да, Большой брат, — язвительно скалюсь я.

Вит моргает, явно вспомнив, при каких обстоятельствах мы с ним перекидывались этой фразой… Как раз, в одно из последних лет средней школы, перед девятым, что ли, классом? Мы проходили летнюю отработку в школьной библиотеке. И нашли Оруэлла… Еще один мозаичный кусочек из нашего общего, рассыпавшегося на куски…

Вит меня развязывает, и я, поводя плечами, иду к Миле. Обнимаю ее, утешаю.

Вит ничего не говорит. Но смотрит.

Так смотрит, словно я ей сейчас голову откушу, блядь! Параноик гребанный!

— Мир… Мир скажи, что это неправда… — Мила поднимает на меня свои огромные медовые глаза, в них слезы. Прозрачные. — Это же неправда?

— А если правда?

Она молчит, пристально изучает меня. И слезы дорожками по щекам бегут, не останавливаясь…

Почему-то я не могу оторвать от них взгляда…

А Мила, наверно, устав искать в моем лице что-то, только ей понятное, выдыхает с всхлипом:

— Но… Зачем?

— Затем, что заказали, да, Мирка? — отвечает ей Вит. Он стоит совсем близко, явно контролируя и меня, и Милу. Чтоб я ей вреда не успел причинить. И меня это его недоверие триггерит дико.

Эй, приятель, мы же совсем недавно вдвоем трахали эту девочку! Это ли не высшая степень доверия? Что изменилось с тех пор? Ты узнал, кто я? И что? Как это повлияет на мое отношение к ней? Неужели, ты реально думаешь, что я могу ей вред причинить?

Ловлю его острый взгляд.

Думает.

Реально думает.

Блядь.

Я отпускаю плечи Милы, отхожу на шаг, садясь обратно на тот самый стул, с которого с таким удовольствием и готовностью встал только что.

— Кто заказал? — хлопает мокрыми ресницами Мила.

— Кто-то, — говорит Вит, — кто бы в курсе, что хозяева свалили, и что в доме имеются деньги. И не только деньги, да, Мирка? Что там на флешках?

— Не знаю, — огрызаюсь я, дотягиваюсь до сигарет, прикуриваю, положив хер на то, что вентиляция хреновая. Все равно скоро нас откопают. — Мне не докладывали.

Ахает Мила, видимо, до этого момента надеявшаяся, что всему происходящему будет какое-то логичное объяснение. Другое.

Я избегаю на нее смотреть.

Стыдно.

— А твоя доля? — не успокаивается Вит.

— Все бабки, которые найду. — Усмехаюсь я, а потом тихо говорю, — хочешь половину?

И взглядом даю понять, что не шучу.

Вообще ни разу.

Надежда вспыхивает в это мгновение настолько сильно, что даже задыхаюсь от прихода.

Можно же решить! Просто поделить бабло, и все! Там прилично получается, нам хватит, чтоб двинуть на материк! И даже втроем! И затеряться там!

Это будет самое правильное!

Что нас тут держит, на острове?

Меня — вообще ничего!

Отец даже хату нашу проиграл! У меня ничего нет!

И сомневаюсь сильно, что у Вита тут какие-то серьезные перспективы. Как и у Милы.

А потому мы можем просто свалить в большой мир.

Да в тот же Питер!

И там начать новую жизнь!

Блин, так все просто! Так все правильно!

Я хочу это все сказать Виту, хочу убедить его в своей правоте!

Но одного взгляда на его лицо, на мелькнувшую в нем легкую брезгливость, хватает, чтоб понять: мой тупой приятель со школы вообще не поменялся. Может, лишь еще тупее стал.

— Я не слышал ничего, — ровно отвечает он.

— Чистенький какой, — от злости и разочарования, что не получится его убедить, и весь мой, уже нарисованный, уже даже реальный вполне мир, летит к ебеням из-за этого упрямого чистоплюя, я становлюсь худшей версией себя. И, наверно, очень похожу в этот момент на папашу своего, говнюка, подлеца и морального урода. Впрочем, вероятно, часть меня именно такая. Гены-то не сотрешь. — Чекист прямо, да? Холодное сердце и чистые руки?

— Нет, — спокойно отвечает Вит, — просто не хочу делать то, от чего потом будет противно… жить.

Противно?

Меня аж подбрасывает на месте.

— Противно тебе? — рычу я и подхожу к Виту. Не драться, нет. Просто… Чтоб на одном уровне быть. — А мне вот нихуя не противно, понял? Я не от хорошей жизни это все… Это тебя мамочка в жопу целовала, голода не знал, проблем не знал! А меня отец, если не принесу бабки, пиздил до пятнадцати лет! Я ничего другого не умею!

— Пожалеть тебя, сиротинку? — холодно скалится Вит, — бедолажка. Это не я такой, это жизнь такая… Типичная отмаза всех приблатненных уродцев. И мать мою не смей упоминать, а то зубы будешь вставлять. В тюремной больничке.

— Да пошел ты! — злобно смеюсь я, — как был уродом-чистоплюем, так и остался! Ненавижу вас, моральных тварей, говна не жравших в жизни!

— Прекратите! Прекратите! — плачет Мила, подбегая к нам. Она бьет кулачком сначала Вита по плечу, потом — меня. — Как вы?.. Как вы можете? Вы… Вы все, все разрушили! Все!

— Слушай… — осеняет меня, — а я понял! Понял! Меня — на зону, ее — в койку. Так? Так?

— Вот потому у тебя и не получается нихера в жизни, — разочарованно отвечает Вит, пока Мила хлопает ресницами, осознавая сказанное мной, — потому что в башке насрано.

— Боже… — Мила отшатывается от нас обоих, качает головой в шоке, — боже… Я вас видеть не хочу. Обоих. Не хочу.

— Не переживай, милая Мила, — несет меня на волнах моей гадости, — скоро нас откопают. И ты меня не увидишь больше. Наш общий друг подсуетится. А вот его ты будешь часто видеть, да… Он своего не упустит, да?

— Не хочу слушать! Не хочу! — она закрывает уши ладошками, отворачивается.

А я ловлю злой разочарованный взгляд Вита.

Не ожидал он от меня такого.

Ну так я от него тоже кое-чего не ожидал!

Так что тут мы в расчете!

Тем не менее, я не могу сейчас не осознавать, что сделал больно совершенно невиновному в моих бедах человеку. Самой офигенной девочке в мире. И что я — скотина, конечно.

И Вит, судя по выражению физиономии, тоже жалеет о сказанном мной. И, быть может, о том, что сделал? Что подумал обо мне?

В любом случае, дальше мы действуем опять синхронно.

Не сговариваясь, шагаем к Миле.

Утешить хотим? Успокоить? Да не важно… Главное, прекратить это все. Мне хочется прекратить!

И Виту тоже.

Обнулить не получится, конечно.

Но вот хоть немного смягчить…

Мы не успеваем ничего сделать.

За стеклянной дверью слышится шум, голоса, рев снегоуборочной машины.

Нас нашли.

Спасают, вот…

Так не вовремя, блядь!