Глава 13

Экипаж грохотал колесами по расчищенной мостовой. Я без всякого любопытства поглядывала в окно, вид зимнего города успел уже прискучить. Хотелось весны, тепла, птичьих трелей и аромата свежей зелени, но всего этого оставалось только ждать. Сначала капели с крыш и проталин на аллейках. Затем аромата сырой земли, напоенной влагой растаявшего снега, первых набухших почек и запаха костров, в которых сгорит прошлогодняя листва. А вместе с этим придет то неповторимое чувство, которое наполнит душу жаждой жизни и ожиданием чего-то такого необыкновенного и чудесного…

— Да уж, — тихо вздохнула я и откинулась на спинку сиденья.

Сегодня был мой выходной, и, получив наказ государя вернуться к ужину, я отбыла из дворца, чтобы отдохнуть от службы и встретиться с родными, с которыми не виделась уже долгое время. Первым я выбрала дядюшку. Его общества мне неизменно не хватало. Магистр Элькос, конечно, был мне другом и давал недурные советы, но графа Доло заменить было сложно. С ним у нас сложились настолько теплые доверительные отношения, которые могли быть только между родными и близкими людьми. Да и доверяла ему больше, чем магу, который, как бы ни был хорош, все-таки оставался слугой и доверенным человеком короля.

Отчий дом я решила оставить напоследок, чтобы не успеть устать от матушкиных увещеваний и сестрицыных восторгов по собственному жениху и светской жизни, в которой она теперь принимала участие. Это утомляло больше, чем день, проведенный в кабинете. Потому дорогим мне людям, любимым так же сильно, как и раньше, я решила оставить времени, как можно меньше, чтобы расстаться с ними с чувством сожаления, что не успела насладиться их обществом, а не с раздражением и мыслью оттянуть свой следующий приезд на неопределенное время.

— Доброго дня, ваша милость.

Лакей, встретивший меня у дверей особняка Доло, склонился при моем появлении. Я кивнула ему и прошла в гостеприимно распахнутую дверь, на ходу скинув слуге на руки шубку. Когда я вошла в холл, дядюшка уже был там. Он раскрыл объятья мне навстречу, и я нырнула в них, не скрывая радости от встречи.

— Дитя мое, наконец-то вы смогли вырваться и навестить старика, — сказал граф Доло, поцеловав меня в лоб.

— Доброго дня, ваше сиятельство, — улыбнулась я и отступила.

Следом за дядюшкой появилась его супруга. Графиня приветствовала меня, после устремила мне за спину взгляд, приподняла в немом и фальшивом изумлении брови, а затем произнесла светски:

— Прошу, ваша милость.

— Мы последуем за вами, дорогая, — пообещал супруге дядюшка. — Оставьте нас ненадолго.

— Как угодно, — ответила графиня Доло и ушла, ее муж покривился:

— Простите ее сиятельство, Шанни. Это всё предрассудки.

— О, — отмахнулась я. — Пустое, ваше сиятельство. Думаю, нет в столице дома, где бы ни успели обсудить мою самостоятельность. Меня это вовсе не угнетает. У меня есть должность, я служу самому государю Камерата, и только это единственное имеет ценность.

— Верно, дитя мое, — улыбнулся граф и повел рукой в приглашающем жесте. — Прошу.

Я на тетушку и вправду не обижалась. Так она вела себя каждый раз, когда я появлялась в их доме, неизменно намекая, что девице полагается сопровождение старших родственников, которого у меня, разумеется, не было. В первый раз она выразила протест словами, но после дядюшкиной отповеди более ничего не говорила, но отказать себе в этом взгляде мне за спину никак не могла.

Вместо гостиной, куда приглашала меня графиня, мы прошли в кабинет его сиятельства. К этому она тоже была готова, потому что мои визиты всегда начинались с разговора наедине. Это было важней, чем вести скучную светскую болтовню, а потому нам никто не мешал и не выказывал обиды. И сегодня традиций не стали менять ни дядюшка, ни тетушка, ни я сама.

— Как здоровье государя? — спросил меня его сиятельство.

— Государь в добром здравии, — ответила я, усаживаясь в облюбованное кресло. — Если бы можно было насыщаться от него, то во дворце даже насморка бы не осталось.

Дядюшка усмехнулся:

— Хорошо сказано, Шанни. У Его Величества всегда было отменное здоровье. И хвала Богам. Камерату нужен сильный государь. Какие новости?

— О главной новости вы, я думаю, уже наслышаны, — сказала я.

— О свадьбе Селии и Ришема? — я кивнула. — Разумеется. Об этом объявили на следующий день после помолвки по всему городу. Разве что глухой не услышал. Признаться, я был взволнован этой новостью. Каково вам живется в соседстве с герцогом? Не пытался ли он к вам подобраться?

Я отрицательно покачала головой и улыбнулась:

— Нет, дядюшка, герцог держится от меня на расстоянии. К тому же он не живет во дворце. А если учесть, что я большую часть времени нахожусь в королевской части, то для него я остаюсь и вовсе недосягаемой.

— Хорошо, — кивнул граф. — Но будьте настороже, Шанриз. Вам, как никому другому, известно, на что способен этот человек.

— Не волнуйтесь, ваше сиятельство, — сказала я. — Герцог — последний человек, кому бы я доверилась. Я не простила его и не забыла, как он хотел поступить со мной.

— Как ведет себя принцесса?

— Давайте уж я расскажу вам обо всем по порядку.

Дядюшка возражений не имел. А мне было, что ему рассказать, мы давно не виделись, и у меня накопилось немало событий и вопросов, ответы на которые хотелось получить. Теперь, не связанный обязательствами и опасениями потерять место, граф Доло стал более откровенным. Известных ему тайн его сиятельство не открыл бы даже супруге и собственным детям, но я — иное дело. И дело было не только в доверии, для меня все эти знания были жизненно необходимы. Они помогали выбрать верную линию поведения и уберечься от непоправимой ошибки, как это было летом на большой охоте, когда я чуть не погубила себя и весь род своей осведомленностью о выходке герцога Лаворейского, причастного к тайнам рода Стренхетт. И сегодня я тоже ждала откровений, давно обещанных, но пока так и не произнесенных вслух.

Но пока их время не подошло, потому что мой рассказ продолжался. Дядюшка слушал меня, время от времени приподнимая брови. Иногда усмехался, иногда хмурился, но не перебил ни разу. И когда я дошла до изгнания графини Хорнет, только тогда его сиятельство уверенно произнес:

— Герцогиня.

— Верно, — кивнула я и перешла к ее светлости.

Граф теперь и вовсе не отводил от меня взгляда. Он поджал губы, когда я дошла до разговора в тронном зале и нашего объяснения с бывшей покровительницей, после покачал головой, однако вновь промолчал — мое повествование продолжалось. Дальше я перешла на Дренга с его предостережением, а после и вовсе на короля.

И вот тут мне было, о чем рассказать. Наши отношения с Его Величеством… они вроде бы и оставались прежними, но перемены были столь огромны, что я уже даже не могла дать им точного названия. Я оставалась служащей, гостьей, другом и… семьей. Да, наверное, так. Он сосредоточил всё свое внимание на мне. И не просто оказывал какие-то знаки, теперь это было нечто большее.

К примеру, вчера ближе к вечеру государь ворвался в мой кабинет, смел на пол аккуратные стопки с письмами, с которыми я работала последний час, уселся на их место и заявил:

— Я — король, не сметь меня отчитывать.

— Но… — попыталась я все-таки возмутиться.

— Держите, — монарх сунул мне в руки какой-то конверт и велел: — Читайте.

Читать я начала не сразу. Сначала я в ошеломлении смотрела на Его Величество, приоткрыв рот, наконец, закрыла его и, передернув плечами, опустила взгляд на конверт. Он был от барона Хендиса. Сломав печать, я пробежалась глазами по строчкам. Это было… в общем, читайте сами:

«Ваша милость, на сегодня ваша служба закончена. Я отпускаю вас в сопровождение Его королевского Величества. Того требует государственная необходимость.

P.S. Умоляю, Шанриз, уведите его! Уведите подальше от меня и моей работы. После того, что он устроил в моем кабинете, я только собирать документы буду до самого утра. У меня не осталось ни сил, ни нервов. Заберите, да простят меня Боги, распоясавшегося хулигана и сделайте с ним всё, что пожелаете, но я не должен лицезреть его до тех пор, пока не закончу. Иначе мое душевное здоровье будет подорвано окончательно.

С мольбой и негодованием, барон Хендис».

— Ну? — вопросил «распоясавшийся хулиган» с деловитой физиономией.

Глядя ему в глаза, я сложила послание, пока государь не сунул в него нос, спрятала в карман, а затем, так и не ответив, присела на корточки и начала собирать то, что монарх успел разбросать. Судя по всему, в кабинете своего секретаря он устроил нечто подобное, только в больших масштабах. Любопытно — почему? Если только его милость не пожелал меня отпустить, зная, сколько еще работы мне осталось…

— Ваша милость, — сухо позвал меня король.

— Если желаете ускорить дело, Ваше Величество, — отозвалась я, — то исправляйте то, что сотворили. Я не могу уйти и оставить в своем кабинете беспорядок.

Монарх слез со стола и присел рядом со мной.

— Вы меня раздражаете, — объявил он.

— Вы меня тоже, — ответила я.

— Могу и разгневаться, — доверительно сообщил Его Величество.

— Сделайте милость, — я пожала плечами.

— Скажите еще что-нибудь гадкое, и непременно разгневаюсь, — заверил меня государь.

Подняв на него взгляд, я произнесла:

— Только не забывайте, Ваше Величество, что это было вашим пожеланием, мне лишь остается покориться.

— Вы удивительно послушны, когда дело касается гадостей. Но как речь заходит о том, чтобы сделать своему королю приятное, вашу покорность будто уносит ветром.

— Значит, так угодно моему небесному покровителю, — ответила я и благочестиво возвела очи к потолку.

— Бесить мое величество? — уточнил монарх.

— Не богохульствуйте, государь, — укорила я его. — Боги бесить не могут, а вот вы их своими словами прогневаете в два счета.

К этому моменту письма были собраны и уложены обратно на стол. Я уже намеревалась взяться за них и хоть немного упорядочить хаос, но меня выдернули со стула, словно морковку из грядки и выдворили из кабинета. А вскоре, переодевшись, я уже вышагивала под руку с государем. И, думаете, ради чего монарх устроил беспорядок в двух кабинетах и довел своего секретаря до нервного срыва? О-о, вы ни за что не догадаетесь! Мы отправились в предместье кататься с большой насыпной горки. Вот так-то.

И это не все вольности и дурачества, которые теперь позволял себе со мной Его Величество. После оглашения помолвки принцессы и герцога Ришема, мои вечера оказались подчинены королевской воле. Мы играли в спил, вели беседы, слушали музыку, смотрели театральные постановки — и всё в его покоях, куда были приглашены мои добрые знакомцы и приближенные короля. Скажу сразу, я не заскучала ни разу, утомляло лишь то, что отныне я не принадлежала себе вовсе. Завтраки, обеды, ужины — все они были отданы монарху. Всё мое свободное время, и, как видите, занятое службой тоже.

И вел себя Его Величество весьма вольно. Если мы сидели в обществе его приближенных, королю ничего не стоило вытянуться на диване, уместив голову на моих коленях, и в таком положении рассуждать о событиях в соседнем государстве. Поначалу меня это обескураживало и заставляло сильно смущаться, однако невозмутимый вид всех присутствующих и естественность, с какой государь творил свои непотребства, постепенно научили не обращать внимания. Я не прикасалась к нему, даже если вдруг хотелось поправить прядь волос, упавшую на глаз, но и дергаться перестала.

Между нами было всё, если позволено так сказать, кроме объятий, поцелуев и того, чего желал король, но в чем упорно отказывала я. Ночи мы проводили каждый в своей постели, и кроме поцелуя руки, иного себе Его Величество не позволял.

— Ох, сколько же всего вы мне рассказали, Шанриз, — дядюшка покачал головой. — И как же стремительно всё происходит.

— И что вы обо всем этом скажете?

— Разное, — ответил его сиятельство. Он закинул ногу на ногу и ненадолго замолчал, обдумывая, что сказать. — Не уверен, что стоило портить отношения с герцогиней столь решительно и резко. — Я открыла рот, но граф поднял руку, призывая к молчанию. Я покорилась: — Не спешите перебивать, Шанни, я только начал говорить. Я совершенно с вами солидарен и возмущен ее наглостью, однако, она и вправду опасный противник, способный на подлости. Но с другой стороны, на вашей стороне государь, хотя его поддержка будет существовать до той поры, пока не пойдет вразрез с честью его рода. Она уже ему жаловалась?

— Думаю, да, — кивнула я. — При мне ничего подобного не происходило, но герцогиня явилась к нему на следующий день после оглашения. Их разговор происходил за закрытыми дверями, а вышла ее светлость пунцовой и злой. Не вижу иного повода к ее ярости, только попустительство мне со стороны короля. Меня она теперь не замечает. Признаться, я думала, что с присущей ей наглостью, герцогиня попытается сделать вид, что ничего ужасного не произошло, и предпримет новую попытку к сближению. Однако она снова запретила Гарду приближаться ко мне. Мы вновь начали вести с ним переписку. Это чрезвычайно меня утомило, а потому я попросила у государя иной должности барону. Он обещал подумать. Надеюсь, Фьер освободится от власти вздорной женщины и сможет вздохнуть полной грудью.

— Для его милости это было бы прекрасным выходом, — согласился дядюшка. — Что до вас, дитя мое, будьте теперь внимательней к новым людям и новым знакомствам. За ними могут крыться происки ее светлости. Чтобы избавиться от вас, она попытается вас не просто скомпрометировать. Этого уже мало, раз уж государь сошелся с вами так близко. Ей нужно разыграть нечто более существенное, что поставит под угрозу само ваше существование во дворце. Что-то, что причинит государю настоящую боль и заставит поверить в ваше предательство. Она недурно изучила вас за то время, пока вы были с ней рядом. Значит, может появиться некто вроде Гарда, кто покажется вам приятным человеком и добрым другом, вашим сторонником. Он может быть, и скорее всего будет, не из свиты ее светлости, а лучше являться ярым противником. Насколько вы продвинулись в ваших идеях? У вас появились единомышленники?

Я отрицательно покачала головой. Вот чего у меня не было, так это единомышленников. Друзья были, люди, относившиеся ко мне с симпатией, тоже, прихлебатели и лизоблюды имелись, полезные знакомства опять же, а тех, кто бы разделял мои взгляды и идеи — нет.

— Быть может, пора признать, что ваши устремления обречены? — улыбнулся дядюшка, и я решительно ответила:

— Как бы ни так! — Он рассмеялся, а я продолжила: — Чем больше я наблюдаю за теми, кто меня окружает, тем больше прихожу к выводу, что ставку стоит сделать на средний класс и на бедняков. Им нужны реформы и новые возможности. Дамы из высшего общества слишком изнежены достатком, потому их устраивает собственное положение. Графиням и баронессам не зачем садиться на университетскую скамью и открывать собственную практику. Им не нужна самостоятельность, только выгодное замужество. Для мещанки же самое выгодное место — это гувернантка, а для девушки из бедной семьи и вовсе — прислуга. Но если же им дать возможности проявить себя на ином поприще, к которому они имеют склонность, думаю, эти классы будут только рады. А когда в обществе устоится мнение, что женщины способны на большее, чем сидеть подле мужа и рожать ему детей, то к переменам потянутся и представительницы высшего класса.

— Ваши выводы верны, Шанриз, я сам немало думал об этом и пришел к тому же… — Я округлила глаза, и граф вновь рассмеялся: — Да-да, дорогая, можете считать, что единомышленник у вас все-таки есть. Вы — яркий пример того, что женщина может составить конкуренцию мужчине. Наш род полагается именно на вас, Шанни. Однако есть и немало подводных камней. Вы остаетесь несвободной, как не прискорбно говорить об этом. Сейчас вам покровительствует сам король, и если вы утеряете его милость, то исчезнет и сама возможность вашего продвижения по службе, как и смена должности на ту, какую вам хочется иметь.

— Государь посмеивается над моим желанием перейти в министерство образования, — проворчала я.

— И это ожидаемо, — развел руками дядюшка. — Сейчас он дал вам должность, которая вынудила вас вернуться во дворец и быть с ним рядом. Помощник секретаря — это взятка и ничто иное. И пока он получает то, что ему хочется, перемен не будет. Однако и измором его взять нельзя, иначе это приведет к тому, что он может попросту разочароваться в вас. Скажите мне, Шанриз, что вы испытываете к государю? Только ли дружескую привязанность и благодарность за его помощь нашему роду?

Я ответила не сразу. Поднявшись с кресла, я отошла к книжному шкафу и в задумчивости скользнула кончиком пальца по корешкам книг, не вчитываясь в их названия. Мне требовалось самой разобраться в тех чувствах, которые вызывал во мне король Камерата. И первым, о чем я вспомнила, было наше с ним знакомство. Тогда он заворожил меня ощущением силы, которое я с такой легкостью уловила. Да, государь произвел на меня впечатление…

А потом я вспомнила резиденцию. Наши прогулки, наше сближение, его касания и поцелуи, особенно тот, который не оставлял меня равнодушной и сейчас — на берегу Братца, когда ноги мои ослабели, и мысли разлетелись, будто вспугнутые мотыльки. Тогда я увлеклась государем, даже больше. Это я могла сказать со всей точностью.

А потом был наш разговор в конце лета и его категоричность, после которой всякое наше с ним общение прекратилось. Мне и вправду было больно, и я ждала, когда он захочет вернуть меня в свою жизнь. А когда перед поездкой на представление Амберли государь заговорил со мной, я ведь была сама не своя от радости! Но после случилось предательство герцогини, а затем и его письмо с описанием моего будущего. То письмо оскорбило меня и дало силы вырваться из пут отчаяния. Злость — тоже целитель…

— Так что же, Шанни? — напомнил о себе его сиятельство. — Ваше молчание затягивается. Если бы вы были уверены в своих чувствах, то ответили бы сразу, и да, и нет. Но вы размышляете. Или же не хотите делиться сокровенным?

— От вас, дядюшка, у меня нет секретов, — обернувшись, ответила я с улыбкой. — Вы правы, я пытаюсь осмыслить свои чувства. У меня нет однозначного ответа. Я могу в точности сказать, что мне приятно общество государя. Мне нравится смотреть на него и слушать его голос. Его касания меня волнуют, иначе бы не было смущения. Но…

— Но?

— Не знаю, — я покачала головой. — Я ревновала его, когда увидела в театре с графиней Хорнет, но можно ли на основании всего этого говорить о любви? Говорят, что любовь затмевает разум, однако мой разум всегда чист, и его голос звучит громче сердца.

Граф поднялся со своего места, приблизился ко мне, и я, развернувшись, уткнулась лбом в грудь его сиятельства.

— Мне страшно открыться, дядюшка, — пожаловалась я. — Страшно довериться ему. Наш государь не обременяет себя верностью, он непостоянен, и ему достаточно лет, чтобы верить в перемены в характере. Если я сделаю шаг навстречу, то, опасаюсь, однажды мне предстоит узнать, что такое настоящая боль. Он наиграется мною и выкинет, как надоевшую игрушку. — Я выдохнула и отстранилась: — Мне нужна уверенность в будущем, любовь ее не дает. Я по-прежнему склонна говорить о дружбе. Возможно, он сам привыкнет делиться со мной сокровенным, и тогда я останусь для него единственным человеком, которому он может открыться — а это уже связь. И связь более надежная, чем чувства.

— Не могу с вами не согласиться, Шанни, — граф протянул руку и заправил мне за ухо выбившуюся прядку. После провел по щеке костяшкой согнутого пальца и коротко вздохнул: — Беда лишь в том, что вы играете с ним в одну и ту же игру, но итог видеться вам по-разному. Из того, что вы рассказали о переменах в ваших взаимоотношениях с Его Величеством, я делаю вывод, что он решил приручить вас. Вы сами дали ему ключ, когда высказались о том, что стало для вас важным. Думаю, однажды, когда такие вольные отношения станут для вас привычны, он начнет отстраняться и флиртовать с другими женщинами, чтобы ранить вас и вынудить на тот шаг, которого он ожидает. Вас дрессируют, дитя мое. — Я нахмурилась и отвела взгляд, но дядюшка, подцепив мой подбородок двумя пальцами, заставил снова посмотреть на него: — Не спешите оскорбляться и негодовать, Шанриз. Он уже проделывал с вами такое, вспомните. Тогда вы выдержали характер, и государь был рад использовать любой предлог, чтобы вновь сойтись с вами. К сожалению, предлог оказался печальным, но результатом стало его возвращение к вам. Это ваше оружие, дитя мое. — Я ответила внимательным взглядом: — Вы сильны духом, упрямы и непреклонны — это ваше противоядие. То, что разум берет верх над чувствами — замечательно. Если бы было иначе, он бы уже мог пресытиться фантазеркой, а сейчас у вас есть возможность приручить его самого. Но это безумно тонкая грань, с которой легко сорваться. И если однажды вы все-таки окажетесь с ним на ложе… уж простите, дорогая, то вы никогда не должны принадлежать ему полностью. Он всегда должен вас добиваться, и тогда вы сможете получить то, чего так страстно желаете — его поддержку в ваших устремлениях. Но, быть может, вы и вправду сумеете превратить его любовь в дружбу, став его доверенным лицом. Однако прежде, чем вы перейдете к действию, стоит выстроить более четкий план, жизнеспособный и реалистичный. И сейчас я уже говорю не о ваших взаимоотношениях с государем, а о реформах. И вот в этом я вам помогу…

— Вы всегда мне помогаете, дядюшка, — улыбнулась я.

Он потрепал меня по щеке и указал на кресло. Вернувшись на прежнее место, я расправила складки платья и воззрилась на графа с ожиданием. Его сиятельство сел и улыбнулся:

— Как же мне нравится этот ваш взгляд, — сказал он. — Всегда ценил в людях умение слушать. Вы умеете и слушать, и слышать, что важно. Однако вас продолжает подводить ваша порывистость, поспешность суждений и резкость. Стоит обуздать себя, дитя мое. И научиться гибкости тоже. Ваше правдолюбие похвально, но дворец — не то место, где стоит всегда высказываться прямо. Однако вернемся к реформам. Вы верно заметили, на высший класс ставку делать рано. Наше общество еще не скоро дозреет, а вот среди мещан и бедняков вы найдете отклик. И вот, что мне подумалось…

Мы проговорили с его сиятельством почти до сумерек, даже обедали в его кабинете. И когда принесли свечи, я охнула. Дядюшка хмыкнул и закрыл тетрадь, где успел за время моего отсутствия записать свои мысли, которые мы с ним разбирали.

— Вам пора, Шанни, — сказал граф с улыбкой. — Не хочу, чтобы ваши родители и вовсе прокляли меня. Элиен считает меня главным виновником вашего вольнодумства и нежелания выйти замуж. Если же из-за меня вы не успеете навестить ваших родных, то меня и вовсе проклянут. А к нашему делу мы еще вернемся. Да, еще, — я перевела взгляд с тетради на дядюшку: — Не забывайте, о чем мы с вами говорили. Оставьте всё прочее чтиво и начинайте изучать законы Камерата. Ознакомьтесь со всеми материалами, которые я вам советовал. Заложите необходимый фундамент для будущего, чтобы не оказаться цветком, вырванным из земли. Если сумеете переупрямить государя и заполучить нужную вам должность, вам придется сражаться с ретроградами. И лучше это делать самостоятельно, тогда вы добьетесь уважения и заставите с вами считаться. Вы должны иметь против них оружие.

— Я всё поняла и запомнила, ваше сиятельство, — кивнула я и, поддавшись чувству, порывисто обняла его и поцеловала в щеку: — Я люблю вас, дядюшка.

— И я вас, дитя мое, — с улыбкой ответил граф, погладив меня по щеке.

А спустя полчаса я уже подъезжала к особняку Тенерис, отчаянно злясь на себя за то, что не задала тех важных вопросов, которые у меня имелись. Слишком заманчивой была тема, предложенная дядюшкой. Впрочем, я могла узнать то, что упустила сегодня, в свой следующий визит, да и магистр Элькос оставался особо приближенным к монарху, а потому знавшим ответов поболее графа Доло. Правда, маг не дядюшка, и если до сих не открыл мне своих знаний, значит, не считал это нужным. Выходит, мне нужно было заставить его это сделать, но так, чтобы не выдать главу своего рода, уже приоткрывавшего передо мной завесу тайны, однако не рассказавшего всех подробностей.

Как бы легок и игрив сейчас не казался государь, но уже несколько раз повторенные предупреждения о его неистовом норове не могли остаться мной незамеченными. Да и о смерти «в родах» его второй супруги я помнила, как и намеки на нечто ужасное, произошедшее с одной из его фавориток. Подробности мне дядюшка так и не сказал, но отчего-то и не отговорил от связи с государем. Впрочем, он верил в меня и мое благоразумие, потому, возможно, и не дал иного предупреждения, кроме как быть осторожной. А может было еще что-то, раз уж его сиятельство все-таки позволил вступить в эту игру. Однако мне нужны были сведения, чтобы уже в точности знать, к чему быть готовой.

За этими мыслями я выбралась из кареты. Тряхнув головой, я заставила себя расслабиться, растянула губы в улыбке, заведомо зная, что через минуту она станет искренней, и вошла в распахнувшиеся навстречу двери отчего дома.

— Ваша милость, — я обернулась на призыв лакея. — Час назад прибыл государь.

— Король здесь? — изумилась я.

— Так точно, ваша милость, — поклонился лакей.

— Что еще за новости? — проворчала я, отдала слуге шубку и шляпку, а после устремилась наверх, заведомо зная, где найду своих родных и Его Величество.

Сказать, что меня насторожил его визит, ничего не сказать. До ужина во дворце оставались еще три часа, два с половиной из которых я собиралась провести с семьей, а после отправиться ко Двору, чтобы исполнить обещание. А потом мне в голову пришла другая мысль — он ведь сейчас спросит, где я была… То, что собираюсь вначале навестить графа Доло, я говорила, но задержалась у него дольше, чем хотела, и если сознаюсь, то оскорбятся мои родители, особенно матушка.

— О, Хэлл, — прошептала я и шагнула в гостиную, где сейчас находились барон и баронесса Тенерис-Доло, баронесса Мадести-Доло, а главное, государь Камерата Ивер Второй Стренхетт.

Меня, разумеется, ждали. Матушка порывисто поднялась со своего места, но, едва дернувшись, осталась стоять на месте, потому что здесь был король, и она не могла позволить себе делать то, что вздумается. Батюшка встал с дивана, на котором сидел вместе с супругой, улыбнулся мне, но, в отличие от родительницы, спокойно ждал, когда я подойду. Сестрицы в гостиной не оказалось, должно быть, вышла по какой-то надобности.

— Доброго вечера, Ваше Величество, — сказала я, присев в глубоком реверансе. А распрямившись, перевела взгляд, с короля, пристально наблюдавшего за мной, на родителей: — Доброго вечера, батюшка. Доброго вечера, матушка.

— И вправду вечер, — произнес государь, посмотрев на напольные часы с фальшивым изумлением.

Не спеша отвечать, я приблизилась к родителям, обняла их по очереди, получила два поцелуя в лоб, и лишь после этого вновь поглядела на монарха.

— Государь, — улыбнулась я, — неожиданная и приятная встреча.

— И вправду приятная? — спросил он, изломив бровь.

— Боги мне свидетели, — ответила я, чуть склонив голову.

— А чему они еще свидетели? — прищурившись, спросил король.

— Ничему дурному, это уж точно, — заверила я. — Позволено ли мне поговорить с моими родителями, государь?

— Да, разумеется, — легко отмахнулся монарх, но я ощутила его напряжение.

В это мгновение дверь открылась, и в гостиную вошла Амберли с папкой в руках. Она ходила за своими рисунками. Увидев меня, сестрица на миг застыла, глаза ее чуть расширились, и на губах заиграла радостная улыбка. Однако короткий взгляд мне за спину, и послушная этикету, баронесса Мадести приветствовала родственницу со светской вежливостью, не позволив себе настоящих чувств. Я коротко вздохнула, сама приблизилась к ней и, обняв за плечи, поцеловала в щеку.

— Здравствуй, сестрица, — сказала я с улыбкой.

— Доброго вечера, ваша милость, — чопорно приветствовала меня она, а затем все-таки шепнула: — Я соскучилась, Шанни.

— Ваша милость, — напомнил о себе государь, и на призыв обернулись все милости, находившиеся в гостиной… в общем, мы все четверо. Король протянул руку с улыбкой: — Я жду.

— Да, Ваше Величество, — Амбер присела в реверансе, после обошла меня и направилась к монарху.

Он закинул ногу на ногу, принял папку и, открыв ее, произнес:

— Время идет, баронесса, не тратьте его остатки впустую.

Это уже точно относилось ко мне. Тихо фыркнув, я подошла к родителям, взяла их за руки и, устроившись на диване, усадила их по обе сторону от себя. Вот тут матушку дала себе волю, пусть и не так открыто, как обычно. Стиснув мою руку двумя ладонями, ее милость негромко произнесла:

— Где же вы пропадали, дитя? Вы ведь знаете, как мы скучаем по вас, как ждем ваших редких визитов. Неужто вам вовсе не жаль ваших бедных родителей?

— Я люблю вас, матушка, — улыбнулась я ей. — И скучаю по вас не меньше, поверьте.

— Тогда отчего вы отправились из дворца не в отчий дом, а неизвестно куда?

— Отчего же неизвестно? — заговорил батюшка. — Я полагаю, что Шанни навестила прежде его сиятельство. И это верно, Элиен, — строго добавил он, а затем вновь обратился ко мне: — Но отчего так задержались?

Я бросила взгляд на короля. Он внимательно рассматривал рисунок, который держал в руках и что-то негромко говорил Амбер. Сестрица, румяная от смущения, а может и от удовольствия, стояла, потупив взор. Едва слышно хмыкнув, я перевела взгляд на барона и улыбнулась ему:

— Нам было о чем поговорить, батюшка.

— А с родителя, стало быть, вовсе не о чем? — с нескрываемой обидой спросила матушка.

Я вновь бросила взгляд на короля, теперь сердитый. Если бы не его визит, я могла сослаться на занятость, сказал бы о том, что меня сильно задержали, но монарх испортил всякие отговорки своим появлением.

— Нет, матушка, вы неправы, — ответила я. — И я буду с вами столько, сколько пожелаете. Думаю, государь мне позволит задержаться.

Сказав это, я в третий раз посмотрела на короля, но он или не слышал моего ответа, или попросту делал вид, что поглощен рисунками сестрицы и совсем не слушает, о чем я говорю с родителями. В любом случае, я была на него сердита, а потому решила не оставлять ему шанса на игры. Извинившись перед матушкой с батюшкой, я ненадолго покинула их.

— Ваше Величество, — позвала я. — Позволено ли мне будет к вам обратиться с просьбой?

— Обращайтесь, — кивнул он.

— Позволено ли мне будет задержаться дома дольше одобренного времени? Я соскучилась по родным и хотела бы побыть с ними подольше.

— Что же вам мешало быть с ними раньше? — спросил государь, наконец, скользнув по мне взглядом. — Весьма милый пейзаж, и как хорошо легли мазки, — это уже относилось к Амберли. — Весьма недурно…

— Благодарю, Ваше Величество, — пролепетала она. — Мой жених — граф Гендрик, помог мне увидеть все мои прежние ошибки. Эта работа, хоть и моей кисти, но заслуга его сиятельства.

— Да, его сиятельство обладает несомненным талантом, — кивнул государь и соизволил вернуть свое внимание мне: — Что вы молчите, баронесса? Вам нечего ответить?

— Отчего же, государь? — я пожала плечами. — Если бы вы позволяли мне чаще выбираться из дворца, тогда бы я могла уделять своим родственникам внимание в равных долях и не задерживаться у одних, вынужденно жертвуя другими. И раз уж вы здесь, то я прошу дать мне больше времени сегодня.

За спиной тихо охнула матушка, сестрица воззрилась на меня в священном испуге, а я смотрела на короля и только на него, ожидая ответа. Его Величество коротко вздохнул.

— Что ж, значит, задержимся, — сказал он. — Мне думается, что в вашем доме кормят не хуже, чем во дворце.

— О, государь, — отозвалась матушка: — Это великая честь…

— Пустое, — отмахнулся король и вернулся к рисункам, не забыв бросить: — Не задерживаю.

Присев в очередном реверансе, я вернулась к родителям и улыбнулась:

— Как видите, моя дорогая, я не спешу покинуть вас, а потому не стоит на меня обижаться.

— Еще бы спешили увидеть, — проворчала матушка.

— Совершенно с вами согласен, ваша милость, — отозвался король, вновь перелистывая рисунки Амберли.

Разговор вышел вялым, присутствие короля сковывало родителей. Они не могли сказать того, чего хотели бы, особенно старшая баронесса Тенерис, и спросить тоже могли не о многом. И если батюшка еще поинтересовался, как я справляюсь с работой, то матушка только едва заметно покривилась, когда отец коснулся моей службы.

— Не жалеете ли, что предпочли кабинет свободе и развлечениям? — спросил барон Тенерис, желая продолжить, несмотря на фырканье своей супруги.

— Нисколько, — улыбнулась я. — Служить Камерату и его государю — это честь, батюшка.

— Несомненно, — важно кивнул его милость.

— Однако это честь для мужчины, — все-таки не сдержалась матушка, впрочем, произнесла она это, понизив голос. Однако следующая фраза прозвучала уже громче: — У нас продолжают просить вашей руки, дитя мое…

— Вот как?

Я и родители перевели взор на короля. Он передал папку обратно Амбер и посмотрел нашу сторону.

— И кто же желает породниться с вами, ваша милость? — полюбопытствовал государь. Он вынул из нагрудного кармана брегет, бросил взгляд на время, а после, приняв вальяжную позу, вопросительно изломил бровь.

За время нашего соседства и участившихся встреч, я начала понимать некоторые повадки монарха. И сейчас, глядя на то, как он покручивает в пальцах брегет, мне подумалось о раздражении. Слова моей матушки ему не понравились.

— Ваше Величество, — опередила я родительницу, готовую ответить, — я не собираюсь замуж, пока остаюсь на службе вам, а потому в имени тех, кто сватается, нет никакой надобности. Они всего лишь ищут выгодной женитьбы и не более. Мой ответ заведомо отрицательный.

— Да как такое возможно?! — возмутилась старшая баронесса Тенерис. — Государь, прошу нижайше меня простить, однако не могу не пожаловаться на слухи, которые идут о нашей дочери. Весь свет шепчется о том, что ее милость нарушает все мыслимые законы, путешествуя по городу без сопровождения родственников. Она ведь девица! — матушка нервно потерла руки: — И это очень хорошо, что к нашей дочери еще сватаются. Мне даже страшно подумать, что будет после, когда Шанриз прослывет вздорной чудачкой и, не дайте Боги, легкомысленной девицей.

Государь вновь откинул крышку брегета, после резко щелкнул ею и убрал часы в карман. После поднялся с кресла. Родители и я последовали его примеру. Монарх одернул полы сюртука и… улыбнулся:

— Я услышал вас, ваша милость. Не могу сказать, что рад узнать, что службу мне вы считаете вздорным чудачеством и легкомыслием, — матушка охнула и прикрыла рот кончиками пальцев, ужаснувшись тому, как была понята. Король, не обратив внимания на испуг баронессы, продолжил: — Однако причины ваших переживаний мне понятны. С этого дня ваша дочь не покинет дворца в одиночестве. Я буду сам сопровождать ее. Имеете возражения?

— Но… — пролепетала матушка, — этикет…

— Разве мои подданные — не мои дети? — в голосе Его Величества проскользнула прохладца.

— Мы — ваши верные слуги и дети, государь, — с поклоном ответил отец.

— Рад слышать разумные слова, ваша милость, — чуть склонил голову государь. После поглядел на меня и велел: — Собирайтесь, ваша милость. Я передумал, мы уезжаем.

— Ваше Величество! — матушка, заломив руки, шагнула к нему: — Я не желала оскорбить вас!

— Вы не оскорбили, баронесса, — с холодной вежливостью ответил король. — Шанриз, — бросил он, не глядя на меня, и прошествовал мимо.

Признаться, я ощутила прилив негодования. И его нежданное появление, и перемена решения… А этот последний призыв? Будто я и не человек вовсе, а его питомец! Быть может, я и вправду уже привыкла к некоторым вольностям в нашем общении, и потому мое имя, брошенное на ходу, показалось мне вызывающей и неприятной выходкой, однако это покоробило и вызвало жгучий протест. Мне захотелось сжать руки родителей и усадить их на прежние места, объявив, что я остаюсь, но здравый смысл перевесил.

— В следующий раз я приеду к вам надолго, — заверила я матушку с батюшкой.

Прощание вышло стремительным и неловким. Пожав руку родительнице, я шепнула, что всё хорошо, и поспешила за королем, уже спускавшимся вниз. Он обернулся на звук моих шагов, протянул руку, и когда я коснулась его ладони, пальцы монарха сжались, поймав меня в крепкий капкан. Спускались мы в молчании, одевались тоже. И лишь в моей карете, кстати сказать, подаренной государем с неделю назад, я заговорила:

— Прошу простить мою матушку, Ваше Величество, ее милость всего лишь переживает о своем дитя, как и любая любящая родительница…

— Чем вы занимались? — прервал меня король.

Я опешила, не сразу сообразив, о чем он спрашивает, потому что мне казалось, что всё было уже сказано в разговоре с моими родителями, который он не могу не слышать.

— Я говорю тихо или нечетко? — с нескрываемым раздражением спросил меня монарх повторно. — Или вам непонятен смысл моего вопроса? Тогда растолкую — чем вы были заняты всё это время? Где вас носило, ваша милость?

— Нет, государь, вы говорите громко и четко, — ответила я ровно. — Я задержалась у дядюшки. Вам достаточно спросить у вашего соглядатая — моего телохранителя, и он во всех подробностях вам расскажет, где я была и сколько времени там находилась.

Монарх усмехнулся и, откинувшись на спинку сиденья, уточнил:

— Он всё время был с вами рядом?

— Разумеется, нет, — сухо ответила я. — С близкими мне людьми я хочу разговаривать без оглядки за спину и не взвешивать каждое слово. Как и в доме моих родителей, он отправляется к прислуге и появляется, когда я готова ехать дальше.

— То есть не видит, с кем вы говорите и что делаете.

Я выдохнула. Происходивший разговор был непонятен, неприятен и возмутителен до крайней степени.

— Что вы желаете этим сказать, Ваше Величество? — стараясь удержать спокойный тон, спросила я.

— Я хочу сказать, что вы можете встречаться в доме своего дядюшки с кем угодно.

— Что? — спросила я в ошеломлении. — Что вы сейчас пытаетесь сказать, государь? Что его сиятельство прикрывает мои… простите, шашни? Что я позволяю себе вольности в доме главы моего рода? Что я легкомысленна и лжива?! — последнюю фразу я выкрикнула, уже не в силах сдерживать своего негодование.

— Граф Доло, как вы верно заметили, глава вашего рода, а не отец, — с раздражением отчеканил король. — Однако ему вы уделили почти всё свое время, родным же вам людям оставили крошки. И мне кажется это подозрительным.

— Мы и во дворце всегда подолгу разговаривали, когда имели такую возможность, — отмахнулась я. — Его сиятельство — мудрый человек, я отношусь к нему с глубочайшим уважением и прихожу за советом и наставлением. Ему лучше, чем мне знакомы нравы Двора, люди и сама придворная жизнь. Дядюшка не раз уберегал меня от ошибок и помогал разобраться в чужих интригах. И к тому же…

— Что?

— Его сиятельство не твердит мне о замужестве, не требует образумиться и не заламывает руки, печалясь о моем падении в глазах общества, — едко продолжила я. — Что же удивительного в том, что я стремлюсь провести время там, где меня не терзают чтением нравоучений? Я люблю моих родителей, но порой выслушивать причитания матушки просто невыносимо. Она радеет о моем благополучии и не желает понимать, что я вижу свое благополучие в свободе от всяческих уз и в служении Камерату. Дядюшке же мои устремления ближе и понятней, несмотря на то, что ему первому положено увещевать меня. Потому для долгих бесед я выберу главу рода, а матушку же с батюшкой навещу так, чтобы успеть обнять их, услышать об их добром здравии и уехать с сожалением, что не успела ими насытиться. И если бы вы не появились, то мне удалось бы сослаться на занятость, чтобы не обидеть близких мне людей, а теперь я и вовсе не смогла с ними поговорить даже те два часа, что мне оставались до возвращения.

Король слушал меня, не прерывая. И пусть я толком не видела в сумраке его лица, но взгляд чувствовала отчетливо. Он был тяжелым, и это только распаляло еще больше.

— Стало быть, вам пришлось не по нраву мое появление? — любезно уточнил государь, но… не напугал.

Сейчас я была слишком возмущена, чтобы опасаться и выбирать слова. Однако я сдержалась. Вместо ответа я дернула шнурок колокольчика, и карета остановилась.

— Что вы творите? — сухо вопросил государь.

В это мгновение кучер, успевший слезть с козел, открыл дверцу кареты, и я вышла наружу. Холодный воздух остудил горящую кожу, позволив взять себя в руки. От кареты я не ушла, стояла рядом, подняв лицо к небу, и смотрела на звезды, сегодня не скрытые облаками. Постепенно кровь моя начала замедлять бег, и сердце застучало ровно.

— Я хочу пройтись, — сказала я, не глядя на короля, теперь стоявшего рядом.

— Хорошо, — ответил он, но нотки раздражения в его голосе всё еще присутствовали.

Его Величество подставил локоть, и я не стала сопротивляться. Оба гвардейца, сопровождавшие нас: мой и государев — спрыгнули с запяток кареты. Они пристроились позади, не мешая и не привлекая внимания.

— Поезжай во дворец, — обернувшись, велела я кучеру.

— Как угодно, ваша милость, — ответил он с поклоном.

После забрался на козлы, и вскоре карета обогнала нас с королем. А мы брели по улице, освещенной фонарями, не спеша нарушить вновь воцарившееся молчание. Пока я была у родителей, пошел снег. Пухлые снежинки постепенно устилали тротуары и мостовые, накрывали фонари пушистыми шапочками и без плечи людей, оказавшихся среди этого медленного и плавного кружения белых холодных «мотыльков». Я подставила руку, поймала одну из снежинок в раскрытую ладонь и сдула ее под непроницаемым взглядом государя. Наконец он не выдержал:

— Вы не ответили на мой вопрос. Вам неприятно мое общество?

— Приятно, Ваше Величество, — сказала я. — И все-таки этот день был посвящен моим родным, и мне казалось, что я имею право на встречи с ними без надзора. Однако вы, будто охотник, идете по моему следу и пытаетесь поймать в капкан вздорных и пустых обвинений, а я даже не понимаю, чем провинилась перед вами. Отчего вы решили уличить меня в несуществующих грехах?

— Дерзите, — усмехнулся монарх. — Снова дерзите и не думаете, что перед вами ваш король.

— Ни на минуту не забывала, кто передо мной, Ваше Величество, — заверила я его. — Но вы оскорбили меня незаслуженно и без оснований, мне неприятно.

— А мне было неприятно не увидеть вас там, где вы должны были находиться, — сказал он уже совсем спокойно. — И я не выслеживал вас, лишь хотел развлечь, но обнаружил то, что обнаружил, и мне это не понравилось.

Я обернулась к нему. Развлечь? Вряд ли государь желал меня развлечь, придя в особняк Тенерис. Он умный человек и понимает, насколько сковывает его общество людей, далеких от Двора. Впрочем, сковывало оно и придворных, только его приближенные ощущали себя свободно рядом с монархом. И значит, развлечение ожидало нас вне дома моих родителей. То есть король хотел попросту забрать меня для какой-то забавы, выдуманной с одной лишь целью вернуть себе мое внимание… Или тут кроется что-то еще?

— Могу я узнать, чем вызваны ваши подозрения? — спросила я вместо ответа на слова государя.

Мы прошли еще несколько шагов, но вдруг король остановился и развернулся ко мне лицом. Теперь его взгляд стал пристальным и пытливым.

— Ришем ушел вскоре после того, как вы отбыли из дворца, — произнес государь, наблюдая за мной.

Я ответила взглядом, полным недоумения. Однако монарх опять замолчал, и я задала вопрос:

— К чему был упомянут его светлость, государь?

И вновь ответом мне была тишина. Нахмурившись, я вспомнила о Дренге и его предупреждении, даже решила на миг, что он все-таки рассказал королю о той паре фраз, которыми мы обменялись с герцогом на оглашении помолвки, но быстро эту мысль откинула. Не для того граф старался вернуть меня ко Двору, чтобы начать плести интриги за моей спиной, притворяясь другом. Зато…

— Новый слух, государь? — полюбопытствовала я. — Ожидаемо. Даже представляю, кто его пустил. Не представляю лишь одного, как вы могли поверить сплетням. Или же вы вовсе мне не доверяете? — едва отведя взгляд, он посмотрел на меня, и я продолжила: — И какого же вы хорошего обо мне мнения, если думаете, что я подпущу к себе человека, желавшего опоить меня, обесчестить и погубить.

— Он был влюблен в вас…

— О, — я всплеснула руками: — Как же я могла не проникнуться силой любви подлеца?! Его страсть слепит грязью, поглядите, государь, мои глаза заляпаны!

— Шанриз…

— Однако даже через этот слой я вижу всю унизительность того, что вы верите лгунам, — я выдохнула, но продолжила по-прежнему едко: — Стало быть, вы появились у моих родителей, гонимый жаждой увериться в правоте слухов?

— Я не поверил! — воскликнул король, и я криво усмехнулась: — Я пришел, чтобы забрать вас и развлечь…

— Правда? — с иронией уточнила я.

— Да! — рявкнул монарх. — Однако когда не нашел вас, мне вспомнилось, о чем мне доносили…

— Вы дали мне день отдыха…

— Отпущенное вам время было достаточным…

— Но вы его решили сократить…

— Я хотел вас видеть!

— Чтобы убедиться в моей виновности?

— Чтобы убедиться в обратном, — отчеканил король и отвернулся, а я вновь усмехнулась. Значит, все-таки проверял.

— Вы удовлетворены, Ваше Величество? Вы получили неоспоримое подтверждение моего вероломства? Ваш доносчик ведь достоин доверия больше, чем я, не так ли? — спросила я с холодной учтивостью. — И что теперь? Я буду заперта во дворце или же изгнана?

Его Величество стремительно развернулся. Мы встретились взглядами и с минуту буравили друг друга, испытывая на прочность и упрямство.

— Проклятье, — тихо выругался король. — Я доверяю вам, Шанриз, но не чувствую уверенности. Вы не подпускаете меня, держите на расстоянии, однако с другими…

— Государь, молю, остановитесь! — воскликнула я, уже понимая, что он повторит уже сказанное однажды про мое отношение к Дренгу, Элькосу и Гарду. — Я знаю, что вы сейчас скажете, но это ведь всё неверно. Я чувствую себя вольно с теми, в ком не вижу мужчины… в ком не чувствую опасности увлечься… Боги, — я сердито притопнула ногой. — Поймите же, что я хочу сказать, государь, прошу вас.

Король шагнул ко мне и заглянул в глаза.

— А во мне, стало быть, видите? — спросил он.

— Я ведь говорила вам это, — с упреком ответила я. — Я была и остаюсь искренней с вами, государь. Что до других мужчин, то я не позволяла и не позволю за мной ухаживать, не приму знаков внимания и подношений. Меня могут сколько угодно называть легкомысленной за то, что я служу помощником вашего секретаря и передвигаюсь по городу без сопровождения родственников, но истинное легкомыслие мне не свойственно. Вы это сами отмечали. Я не мечтательница и не кокетка.

— Это верно, — не стал спорить монарх. — Вы не похожи на остальных женщин. И вы и вправду искренны в проявлении своих чувств. Меня завораживает ваше умение наслаждаться забавами с умиляющим непосредственностью и детским восторгом, и то, как вы снова превращаетесь во взрослую серьезную женщину, как только время развлечений заканчивается. Не могу не отметить, что мне бы хотелось видеть вас игривой много чаще, однако разумность и усердие мне приносят не меньше радости. И мысль, что всё это вы подарите кому-то другому, сводит меня с ума. — Я открыла рот, собираясь возразить, однако государь поднял руку, и мне пришлось промолчать: — Не хочу сомневаться, Шанни, не хочу бояться соперника, даже если он живет только в моем воображении, и потому я исполню слово, данное вашей матери. К тому же она права, стоит соблюдать приличия. Теперь я буду сопровождать вас.

Это был удар! Признаться, я надеялась, что слова его были произнесены в запале, и я смогу с легкостью отговорить короля исполнять свое обещание. Мне вдруг с ужасом подумалось, что теперь всяческие доверительные разговоры с дядюшкой станут невозможны. Как нам обсуждать происходящее со мной, если рядом будет король? И как говорить о том, что меня так сильно волнует — о моих устремлениях?

Да что там! Я теперь задохнусь от королевской опеки! И пусть его общество было мне приятно, но даже от него хотелось отдохнуть, до того монарха вдруг стало много. Наши встречи перестанут приносить радость, и что тогда? Да это всё попросту может стать невыносимым! И все-таки я заставила себя умерить возмущение и попыталась достучаться до короля:

— Мои близкие далеки от Двора, государь, для них вы остаетесь их господином, а потому они не могут позволить себе оставаться собой, опасаясь нарушить этикет и оскорбить вас. Моя матушка почитает вас и вашу власть, но вызвала негодование своим высказыванием. Теперь она переживает. И так будет каждый раз, когда вы окажетесь рядом со мной. Быть может, — осторожно продолжила я, — пусть лучше дядюшка встречает меня и сопровождает в поездках по городу? Он радеет за честь и благоденствие рода, а потому не допустит ситуаций, которые могут бросить тень на меня и всех Доло. К тому же, если у вас будут важные дела, то мне придется отменять поездку, тогда я и вовсе ни с кем из близких мне людей не увижусь. Так разве же я нашла не лучшее решение спорного вопроса? Пожалуйста, государь, — я взяла его за руку и, заглянув в глаза, улыбнулась.

Чуть помедлив, монарх ответил:

— Хорошо, когда я буду занят, пусть его сиятельство вас сопровождает. В остальное время рядом с вами буду я.

— Как угодно Вашему Величеству, — склонила я голову и решила не сдаваться.

В конце концов, как он сам сказал, ссориться и мириться мы умеем превосходно, а за свою свободу я была готова бороться даже с самим королем.