Глава 12

Очередной день моей службы неспешно катился к своему завершению. Все важные бумаги, собранные бароном Хендисом, уже были отправлены мной обратно по Кабинетам и в министерства. Все прошения, поступившие на имя Его Величества, я успела просмотреть и разложить их на несколько стопок, так обозначив важные, обязательные к просмотру и вздорные, на которые отвечать буду лично я уже заготовленными фразами, не несшими в себе ничего, кроме веры адресата, что король прочел его послание.

Из всего перечня дел остались лишь письма, носившие неофициальный характер. Протяжно вздохнув и потерев лицо, чтобы так вернуть себе бодрость, я принялась читать послания с пожеланиями доброго здоровья и благоденствия государю и его роду. Таких писем всегда было много, я просматривала их бегло. Взяв очередное, я разрезала конверт, зевнула и начала читать, не сразу вникнув в смысл написанного…

— Что? — спросила я саму себя, вдруг осознав, что увидела свое имя, и вернулась к началу:

«Шанриз. Ваша милость.

Простите, что вновь нарушил ваш запрет и правила хорошего тона, обратившись к вам по имени. Нет, не спешите рвать моего письма, прошу вас. Я не буду терзать вас, угрожать или говорить колкости. Клянусь, что не ищу вашей дружбы. Просто прочтите, о большем я просить не стану.

Я знаю, что принес вам много боли, а моя последняя выходка и вовсе была отвратительной. Мне не замолить этот грех перед вами, это я тоже знаю. Поверьте, я и сам себя не оправдываю. И пусть я пытался удержать свою невестку от падения, как и собственное положение, но действовал низко, бесчестно и подло. Это было отчаяние в чистом виде.

Не думайте, что этими словами я желаю задобрить вас и ввести в заблуждение. Всё, чего я хочу, это попросить у вас прощения, которого, конечно же, не заслужил, да и вряд ли получу. Но еще я хочу заверить вас, что вам не стоит опасаться меня. И даже если вы не поверите в мою искренность, то просто подумайте, насколько не в моих интересах теперь злить государя. На моем счету немало прегрешений, а я достаточно разумен, чтобы не усугубить свое нынешнее состояние вздорной местью вам за собственную глупость и сумасшедшую выходку.

Мое желание написать вам продиктовано единственно лишь тем, что мне не хочется видеть в ваших глазах страха перед безумцем. Поверьте, я исцелен от своего безумия уже тем, что ценой его стала моя жизнь.

Быть может, мне бы и хотелось сказать больше, но вам этого не нужно, а потому я просто еще раз прошу у вас прощения и клянусь не нарушать вашего покоя.

Н.Р.»

— С ума сойти, — буркнула я.

Затем снова перечитала письмо и отнесла его к камину, где еще тлели угли, продолжавшие согревать кабинет. Присев на корточки, я смотрела, как послание герцога Ришема превращается в пепел. А когда от него ничего не осталось, я распрямилась и, поднявшись на цыпочки, потянулась, разминая затекшую спину.

— Не беспокойтесь, ваша светлость, — прошептала я. — Я готова к вашему возвращению.

И за это я была благодарна королю. Теперь я могла признать, что его предупреждение оказалось полезным. Оно дало мне время свыкнуться с неприятной действительностью. Однако более всего успокоил наш разговор во время ужина, на который меня пригласил Его Величество, чтобы объясниться.

— Вы готовы выслушать меня? — спросил тогда государь. — Впрочем, бежать вам всё равно некуда. Как человек опытный, который умеет учиться на своих ошибках, я приказал гвардейцам не выпускать вас без моего дозволения. Так что дверь откроется лишь в окончании нашей беседы, а она продлится ровно столько, сколько будет необходимо для нашего взаимопонимания.

Признаться, я тогда ощутила трепет, вдруг подумав, что он может сделать со мной всё, что угодно. Я не смогу ни сбежать, ни призвать на помощь, потому что нахожусь полностью во власти короля. Однако в этот раз я вида не подала, чтобы избежать его насмешки или раздражения. Именно сейчас, когда мы были совсем одни, испытывать силу своего влияния на Его Величество мне не хотелось.

— Да, я готова, государь, — кивнула я.

Он коротко вздохнул, подпер подбородок скрещенными ладонями и некоторое время рассматривал меня, кажется, так ни разу и не моргнув. После тряхнул головой и откинулся на спинку стула. Мы всё еще сидели за столом.

— Итак, вскоре во дворец вернется Ришем, — заговорил монарх. — Это необходимо, и это будет, как бы вы к этому не относились, Шанриз. Однако я хочу, чтобы вы не допускали мысли, что я забыл о его преступлениях, простил и вернул свою милость. Это не так. Всё, что произойдет, направлено на защиту чести и доброго имени рода Стренхетт. Я не собираюсь вдаваться в подробности, вам достаточно лишь знать главное. Ришем не будет жить при Дворе, только посещать его для встреч со своей невестой. Так продлится от оглашения помолвки, которое произойдет вскоре после его появления, и до свадьбы. Слишком быстро я тоже не могу ее устроить, это породит кривотолки. Свадьба должна быть достойной сестры короля. Думаю, вы понимаете, что это займет некое время. Но после свадьбы герцог и герцогиня Ришемские отправятся в свое герцогство, где и будут проживать, рожать детей и управлять своими землями.

Что до вас, то вы остаетесь под моей защитой. Вас охраняют мои гвардейцы, а стало быть, никто не сумеет вам навредить. Более того, времена, когда Ришему было позволено являться в мои покои, давно миновали. К ним возврата нет и быть не может.

— А… — я запнулась, но все-таки спросила: — Графиня Хальт?

— Графине во дворце делать нечего, — ответил король. — Если она желает оставаться в особняке главы рода своего покойного супруга, это дело герцога. Но сюда она уже никогда не вернется. — Он усмехнулся и подался вперед: — Теперь вы успокоены, бунтарка? Все эти ваши переживания мне понятны, но беспочвенны. Если бы не необходимость этой свадьбы, то Ришема ждала бы более печальная участь, чем ссылка в собственное герцогство.

— Могу ли я спросить? — он ответил вопросительным взглядом: — Почему эта свадьба так необходима?

— Потому что, — ответил государь с улыбкой, но в глазах его я прочла предупреждение, а потому сочла такой ответ достаточным.

Однако мне пришла в голову еще одна догадка, подтверждения которой мне хотелось бы получить. Если, конечно, она не относилась к чести рода Стренхетт, иначе ответ короля мог быть тем же.

— Простите великодушно, Ваше Величество, — чуть помедлив, сказала я, рассеянно водя кончиком пальца по ножке бокала, в котором был налит ягодный напиток. — У меня есть еще один вопрос, и если позволите…

Он вздохнул, ответил мне страданием во взгляде, но все-таки кивнул и усмехнулся:

— Вопросы из вас так и сыплются, любознательная вы моя. Спрашивайте, но не рассчитывайте получить ответ, если ваш вопрос мне не понравится.

Согласившись с условием, я спросила:

— Благоразумие Ее Высочества… точней, ее равнодушие ко мне как-то связано с предстоящей помолвкой?

Государь хмыкнул и покачал головой. После подался вперед, и, подняв свой бокал с вином, отсалютовал им. Я уже думала, что это и есть ответ, который подтверждает мою догадку. Он сделал глоток, вернул бокал на место и снова хмыкнул:

— Все-таки вы удивительное создание, Шанриз, — сказал монарх, заложив руки за голову. — Правда. Меня порой изумляет ваша прямолинейность и желание влезть туда, куда остальные предпочитают не совать свой нос. Вы ведь не можете не понимать, что есть вопросы, которые бывают неудобными даже для короля. Но вам так хочется во всем разобраться и составить собственное мнение, что вы, не стесняясь, задаете вопросы личного, даже интимного характера. И происходит это настолько естественно, что я начинаю вам открываться. Это непривычно для меня… Ну, хорошо, — вдруг произнес он, несильно ударив ладонями по столу. — Хорошо, я отвечу. Не вдаваясь в подробности, можно сказать почти так, как выразились вы: цена благоразумия моей сестры (и дело не только в вас) — жизнь герцога. А награда — их свадьба. Она вела себя безукоризненно под арестом и после своего освобождения, а потому может получить свою награду. На этом мы закончим обсуждение будущей четы Ришем, да и всю эту историю с помилованием и свадьбой. Надеюсь, я вас успокоил, ваша милость.

— Несомненно, — с улыбкой склонила я голову.

А через два дня после собственного письма во дворец вошел Нибо Ришем. Герцог был, как и раньше, невероятно хорош собой. Правда, глаза его казались потухшими. Должно быть, домашний арест сильно повлиял на него. Столько времени в томительном ожидании своей участи не могло не сказаться. Самоуверенности и наглости в его светлости поубавилось. Впрочем, актером он был, наверное, даже лучшим, чем королевская тетка. И потому я не спешила верить тому, что вижу. Правда, мы и не виделись почти. Разве что пару раз мельком.

Его светлость строго придерживался положения гостя. Ему не было выделено покоев во дворце, и в жизни Двора Ришем не принимал особого участия. Жил у себя в особняке, а сюда приходил днем, чтобы повидаться с невестой, решить вопросы с будущей свадьбой, а после уходил, не стремясь с кем-либо возобновить дружбу. Да и с кем было ему дружить, когда за спиной не смолкал шепоток недругов, среди которых было немало прежних друзей.

Однако стоит отдать ему должное. Герцог казался равнодушным к затаенным насмешкам и сплетням. Он не прятал глаз, держал спину ровно, а подбородок вздернутым. Но ни высокомерия, ни самодовольства в его позе не читалось, лишь желание держаться с достоинством. Не будь его прежнего непотребного поведения в отношении меня, я бы даже признала за его светлостью внутреннее благородство. Однако я знала, на что способен этот человек, и потому ни жалеть его, и ни просто сочувствовать не собиралась. Впрочем, терпеть его присутствие во дворце теперь было несложно. И глядя на него, я знала, что смотрю на приговоренного, чья жизнь зависит лишь от благоразумия его невесты, да и собственного. Интриговать и вправду было не в его интересах.

Так прошли две недели, пока шло окончание подготовки торжественного вечера в честь оглашения помолвки Селии и Нибо. И за эти две недели их история обросла невероятными подробностями. Во-первых, было ясно, что какими бы ни были прегрешения герцога, но теперь он был прощен. Впрочем, в чем именно обвиняли Ришема, никто толком не знал. История с темной магией, в которой подозреваемыми оказались мы с дядюшкой и герцогиней, а Фьер Гард и вовсе успел посидеть в темнице, закончилась арестом и наказанием младших исполнителей. Ни принцесса, ни герцог так и не замарались, хоть и были главными виновниками. А про то, что его светлость сотворил со мной, знали лишь несколько человек, как и про истинную причину изгнания его из летней резиденции.

И вот тут-то и появляется, во-вторых. По указанию государя по дворцу поползли необходимые ему сплетни. И без того множество предположений, родившихся после ареста герцога еще летом, теперь направленные в нужное русло всё более сходились к одному выводу — романтичному. Дамы тихо вздыхали, рисуя в воображении великую историю запретной любви.

Сказка о том, что Его Величество прогневался на герцога после того, как тот осмелился просить руки принцессы, всё более набирала популярность и обрастала всё новыми и новыми подробностями, и чем дальше, тем романтичней они были. И якобы было перехвачено письмо, где несчастный влюбленный объяснялся в любви в стихах предмету своего обожания. Говорили, что он не указывал имени адресата, дабы не подвергнуть даму сердца опасности, и что сам подписывался именем легендарного барда древности. Бедный Ришем с каждой новой сплетней страдал всё сильней и отчаянней, а его любовь разрасталась настолько, что уже еле умещалась в стенах дворца.

А еще говорили, что и Селия была давно влюблена в его светлость, но в своей чистоте и целомудрии не смела даже показать, что Нибо любим взаимно. Она ведь знала, что дочь и сестру короля никогда не отдадут какому-то властителю маленькой провинции, полностью зависимой от государя Камерата. Несчастные влюбленные страдали в тайне друг от друга, и только графиня Хальт давала им надежду на то, чтобы иметь возможность видеться и говорить друг с другом.

А потом его светлость, обезумевший от любви, бросился в ноги Ее Высочеству, чтобы открыто высказаться о своих чувствах, и будто бы именно в этот момент их и застал государь. Пораженный двусмысленностью ситуации, монарх пришел в крайнюю степень негодования, посчитав первое признание отчаявшегося влюбленного за связь. И даже то, что Ришем со слезами на глазах молил о руке Селии, единственной, кто мог бы составить его счастье, не смягчило сердце повелителя Камерата.

Герцога вывезли под охраной, дабы не вздумал сбежать, из резиденции в его особняк в столице, где он до настоящего дня ожидал решения своей участи. И так мучился, бедняжка, так страдал… А принцесса была посажена братом под домашний арест, где тоже, конечно же, страдала и плакала, печалясь о судьбе возлюбленного и в обиде на недоверие брата.

Однако прошло время, слезы сестры смягчили сердце Его Величества, и он, наконец, решил простить влюбленных и соединить их, несмотря на все свои прежние намерения. Впрочем, кое-кто такое решение связывал со мной. Поговаривали, что это мое возвращение сделало государя добрей. Теперь, будучи счастливым сам, он желал счастья и своей сестре. Вы ведь еще помните предыдущие сплетни о моем положении при монархе? Так что теперь все почти уверились, что моя должность — это лишь прикрытие наших отношений с Его Величеством. Да и графиня Хорнет была изгнана явно не без моего участия, ведь истинная дама сердца государя уже давно была всем известна…

Слушая все эти сказки, я тихо скрежетала зубами, но с готовностью изумлялась и внимала вдохновенному рассказу, если кому-то хотелось поделиться со мной обогатившейся версией сплетни. Разумеется, я говорю о любви герцога и принцессы, обо мне сплетничать не смели.

Меня вообще теперь начали побаиваться и искали моего расположения в разы чаще, чем прежде, и в этом был виноват еще один слух — о моем влиянии на короля. Будто бы он прислушивается к каждому моему слову и делает, что я пожелаю. К примеру, я сказала, чтобы недавнюю фаворитку изгнали, и вот она уже едет в Аритан к мужу. Так что со мной лучше было дружить по всеобщему мнению.

К этому же выводу пришла и ее светлость. Во-первых, она теперь не старалась воткнуть в меня шпильку с дружелюбной улыбкой на устах. Напротив, ее светлость стала неожиданно мила. Она искала со мной встреч и даже прислала приглашение на ее вечер, где с момента моего возвращения во дворец стало гораздо тише и малолюдней.

А еще у меня появилась традиция гулять во время обеда и после окончания службы, чтобы проветриться и передохнуть. Я почти не гуляла в одиночку. И это я говорю не о своей охране. Гвардейца, следовавшего за мной по пятам, исполняя то ли роль стража, то ли соглядатая, я почти перестала замечать. Он всегда был за спиной и не мешался под ногами, но если мне кто-то докучал, то мягко и непреклонно отодвигал настырного собеседника, ну а после король знал всё, что происходило со мной за день, когда я покидала королевское крыло. Впрочем, не об этом речь, а о том, что компанию мне мог составить магистр, если был свободен. Мог и барон Хендис. Мой начальник, несколько раз поглядев на мое свежее с морозца лицо, нашел затею с прогулкой в оставшееся от обеда время занятной, и тоже иногда начал выбираться из своего обожаемого кабинета. А порой присоединялся и сам монарх

Так вот к чему я веду. О моей традиции быстро прознала и герцогиня Аританская. Мы «случайно» встретились с ней на аллейке Малого парка, и ее светлость, не особо утруждая себя мыслью, насколько приятна мне, навязалась и щебетала в ухо, пока я не сбежала обратно в свой кабинет. В общем, моя бывшая покровительница решила снова ею стать, несмотря на то, что уже была совершенно не нужна.

А во-вторых, она сделала еще один шаг к примирению — спустила с поводка Гарда и графиню Энкетт, более не мешая нашему общению. Впрочем, умница герцогиня использовала их для того, чтобы заманить меня к себе, а следом придворных и государя, потому что в то время, когда я оказывалась свободной, мой добрый друг был занят каким-нибудь делом, придуманным ее светлостью. А вечерами он находился подле своей хозяйки, и она, конечно же, была совершенно не против того, чтобы мы поболтали, достаточно лишь перешагнуть порог ее покоев, но вот делать последнего мне безумно не хотелось, и потому наши встречи с Фьером оставались редки.

А вот с графиней Энкетт мы виделись несколько чаще. Этому способствовал ее супруг, который к герцогине Аританской не имел никакого отношения. Супруги приглашали меня к себе, когда у ее сиятельства выпадал законный выходной день от службы, или же она была не нужна ее светлости. Как-то даже у Фьера вышло присоединиться к нам, и вот в тот вечер мы вдоволь наговорились, и я узнала некоторые подробности о роковой выходке графини Хорнет.

— Это герцогиня подучила Маринетт, — сказала тогда графиня Энкетт, сидя на подлокотнике кресла, в котором устроился ее супруг с бокалом вина в руке. — Ее светлость извела бедняжку, требуя указать, простите, выскочке на ее место и вернуть себе внимание короля. Герцогиня ее попросту изводила недовольством и обвинениями в несостоятельности, как женщины. Признаться, мне даже было жаль графиню. Она ведь вовсе не заносчива, просто немного…

— Глупа, — усмехнулся Фьер, сидевший рядом со мной на диване.

— Наивна, — не согласилась графиня.

— Прошу простить меня, ваше сиятельство, но замужняя дама двадцати шести лет вряд ли может считаться наивной, — отмахнулся барон. — Да и как еще можно назвать человека, который, наслушавшись нелепых указаний, спешит выполнить их настолько в точности, что в тот же день оказывается за воротами дворца? Нет, дорогая графиня, это вовсе не наивность.

— Согласен с бароном, — кивнул граф Энкетт и сделал глоток из бокала.

— Недолгим фавором Маринетт Хорнет обязана лишь цвету своих волос и более ничему, — вновь усмехнулся Гард и отсалютовал мне бокалом. Я отмахнулась, мне было любопытно узнать о предпосылках к выходке ее сиятельства, но обсуждать ее желания не было.

— Зато насколько были счастливы графиня Тизен и баронесса Клотт, когда во дворец вернулась наша дорогая Шанриз, — улыбнулась ее сиятельство. — Видя рядом пламя и его тусклый блик, эти женщины чувствовали себя отомщенными за то, как обошелся с ними государь. А изгнание более удачливой соперницы Тизен объявила одним из лучших дней за последний год ее жизни.

— Мне пришлись по душе слова баронессы Клотт, — заметил Фьер. — Ее милость, наблюдая за сборами плакавшей соперницы, сказала только одну фразу: «Как же я рада, что он меня не выбрал. Свое унижение я забыла через два дня, бедняжка Маринетт о своем будет помнить всю жизнь».

— Она явно умней графини Тизен, — заметила я.

— Согласен с баронессой, — кивнул граф Энкетт и допил свой бокал.

— И это всё, чем вы можете поддержать беседу? — возмутилась его супруга. — Скажите же, что думаете.

— Я думаю, что мне нужен еще один бокальчик, — ответил граф, поцеловал жене руку и встал с кресла. А когда вернулся на свое место с вновь наполненным бокалом, произнес: — Но если хотите знать, что я думаю, то давайте не будем говорить о службе. Вы двое и без того посвящаете герцогине всё ваше время, а нам с ее милостью и вовсе хотелось бы размяться после бесконечного сидения в своих кабинетах.

— Согласна с графом, — я весело улыбнулась, повторив за его сиятельством его фразу.

— Так предлагайте же! — возмутилась графиня.

— Это я и собираюсь сделать, душа моя, — заверил ее супруг и предложил: — Я не желаете ли, дамы и господин барон, перебраться на каток? Я бы, признаться, с радостью прокатился. — Идея была признана занимательной, и на этом обсуждение герцогини и ее фрейлин прекратилось.

Так я и узнала, что графиня Хорнет всего лишь выполнила указание своей госпожи. Впрочем, ее светлость ожидала иного исхода, но, как говорится, чего хотела, того и добилась — фаворитка покинула дворец… правда, не та. Быть может, и вправду Маринетт Хорнет была не слишком умна, а может, и герцогиня давила на нее слишком сильно, раз ее сиятельство была так безыскусна и неосторожна. Могло быть и первое и второе, но меня это уже совершенно не волновало.

А вот то, что королевская тетушка вновь воспылала ко мне доверием и желанием дружить — очень даже. Не понять ее было сложно. Теперь не было смысла делать ставку на новую фаворитку и кого-то искать. Племянник уже несколько раз дал ясно понять, на чьей он стороне. Быть может позже, но не сейчас. Пока внимание короля принадлежало мне, а значит, и выгоду нужно было искать через меня. Но об этом я уже имела честь вам рассказать.

Но вернемся к знаменательному и долгожданному дню, для принцессы, разумеется. Торжество начиналось с самого оглашения, которое должно было состояться в тронном зале. После гостей ожидал бал, увеселения и, разумеется, яства и вина. По уже установившейся традиции, на оглашение помолвки Ее Высочества и его светлости, меня сопровождали магистр Элькос и граф Дренг, стрекотавший, будто сверчок из сказок моей няньки. Но это для его сиятельства было делом привычным, к тому же, только он умел веселить так, что мои щеки начинали болеть от бесконечной улыбки и смеха.

По тронному залу, словно рокот прибоя, катился негромкий гул человеческих голосов. Придворные пребывали в радостном предвкушении. Помолвка особо и не скрывалась, ради нее была затеяна история со слухами, чтобы спешность ее после прощения, полученного герцогом, не выглядела нарочитой. Впрочем, и напрямую тоже не обсуждалась, лишь на уровне предположений. Теперь придворные и послы, находившиеся при Дворе, были готовы к такому исходу этой затянувшейся на два с лишним года истории любви. О прежних грязных намеках и подозрениях, если и вспоминали, то вслух говорить решился бы только полоумный, а потому старательно придерживались последней романтической версии. Впрочем, роду Стренхетт к таким историям, чтобы прикрыть нелицеприятные делишки было не привыкать. Примером тому было вдовство герцогини Аританской.

— А вот и ваша подруга, — усмехнулся Элькос, заметив ее светлость, только что вошедшую в тронный зал.

Ее светлость остановилась и первым делом обвела взглядом зал, а затем поспешила в мою сторону с жизнерадостной улыбкой и восклицанием, наполненным живейшей симпатией:

— Мое милое дитя! — А приблизившись, по-свойски взяла меня под руку и, склонив голову, негромко произнесла: — Как же я рада, что в эту минуту буду не одна. Вы себе представить не можете, как неуютно мне стало во дворце с того дня, как сюда вернулся этот… этот ужасный человек. Вы, как никто другой, понимаете меня. Он ведь пытался уничтожить нас вместе. Даже не представляю, как вам сейчас, наверное, гадко.

Я пожала плечами и попыталась освободить руку, но хватка ее светлости оказалась железной. Чтобы не толкаться на глазах всего Двора, я оставила всё как есть. Герцогиня с интересом поглядела на меня, а после спросила:

— Государь говорил вам что-нибудь о сегодняшнем вечере? Селия ходит, будто заговорщица, — поделилась со мной ее светлость. — Глаза сияют, но на все вопросы отвечает с высокомерием и вызовом. Противная девчонка. — И вздохнула: — Вот и еще одно следствие общения с дурными людьми. Вы ведь понимаете меня, Шанриз, я знаю.

— Разумеется, — с холодной вежливостью ответила я.

— Нам надо держаться вместе, дитя мое, — улыбнулась герцогиня. — Нужно забыть все прежние обиды и взяться за руки. И я вовсе не злюсь на вас за вашу дерзость. Вы еще так юны и наивны, потому не всегда понимаете, как правильно поступить и что сказать. Но у вас есть я, и на мою поддержку вы можете рассчитывать, как и прежде. Я всегда вам покровительствовала и буду делать это впредь. В конце концов, вы своего нынешнего положения достигли лишь благодаря мне, и не стоит этого забывать.

Мои глаза округлялись всё больше по мере того, как она говорила. Я смотрела на герцогиню и поражалась, насколько же нужно быть лицемерной и беспринципной, чтобы сказать всё это, да еще с таким видом, будто сама себе верила.

— Более того, я готова снова взять вас к себе, — между тем продолжала ее светлость. — Негоже девице жить рядом с мужчиной, даже если он король. Все эти нехорошие разговоры, которые ведутся о вас, сильно ранят меня, уж поверьте. И эта должность помощника секретаря, она вовсе не для женщины. Мы сделаем всё так, что о вас даже дурно подумать не посмеют. Доверьтесь мне…

— Вот уж нет, — вырвалось у меня с нескрываемой насмешкой. — Покорнейше благодарю, ваша светлость, но ваше предложение показалось мне вздорным. Как, впрочем, и всё, что вы только сто сказали. Меня совершенно устраивает мое нынешнее положение, и именно о подобной должности я мечтала, а не натягивать на вас платье и служить вашей игрушкой.

Теперь округлились глаза герцогини. Она не только не ожидала моей отповеди, но и не думала, что сказать я это могу прямо здесь, где было полно посторонних ушей и глаз. Это было прилюдным признанием неуважения к носительнице королевской крови, более того — унижением. Но почему я должна была отказывать себе в этом удовольствии — высказать прямо и без обиняков? Она не жалела меня, когда изгнала из дворца с сообщением, что я достаточно потрудилась на ее благо. И унизила также перед всем Двором. А потому я продолжила говорить:

— Что вас изумляет, ваша светлость? Или вы думаете, что я могу простить предательство?

— Предательство?! — изумилась она. — Я приблизила вас, защищала…

— Что я, что графиня Хорнет, — отмахнулась я. — Все мы ваши марионетки, только вот мои нити вы сами обрезали и лишились власти надо мной. Я более не служу вам, и служить не собираюсь. Как вы сами верно заметили, я достаточно потрудилась на ваше благо, за что получила щедрый подарок. Мы в расчете, ваша светлость, более нам нет необходимости дружить, вы всё равно этого делать не умеете. За сим прошу великодушно простить меня и позволить откланяться.

— Вот уж нет! — в сердцах воскликнула герцогиня. — Не позволяю! Что вы вообще возомнили о себе, баронесса?

— Благодарю, — я присела в неглубоком реверансе и отвернулась от нее.

— Стоять! — рявкнула ее светлость, и Дренг встал между мной и королевской тетушкой. Поняв, что она бессильна, герцогиня воскликнула в запале: — Я всё запомнила, ваша милость. Всё!

Оборачиваться я не стала. В эту минуту я ощутила… свободу. Будто с плеч моих свалилась непомерная тяжесть, потому что с этого мгновения мне не надо было растягивать губы в фальшивой улыбке и слушать через силу щебет королевской тетки, чтобы сохранить видимость мира между нами. Пути назад не было.

— Ничего, ничего-ничего, я выдержу, — донесся до меня голос первой актрисы королевского Двора, разумеется, герцогини Аританской. — Мне доводилось уже выслушивать несправедливые оскорбления от глупых и низких людей…

Дальше я не слышала, потому что скрылась за спинами придворных, пока не знавших, чью сторону принять, и как отреагировать на произошедшее. Ни граф Дренг, ни магистр Элькос пока не нагнали меня. Впрочем, меня не надо было успокаивать или поддерживать, я не была взволнована или зла. Напротив, как я уже сказала, после выяснения отношений с герцогиней, мне была вполне себе хорошо. Просто хотелось отойти подальше и не слушать причитаний.

— Ваша милость, — послышался за моей спиной знакомый голос, когда я остановилась возле колонны. — Доброго вечера.

Я обернулась и встретилась взглядом с Нибо Ришемом. Нахмурившись, я все-таки осталась стоять на прежнем месте, лишь отвернулась.

— Это было смело и… красиво, — герцог, не спешивший выйти из своего укрытия, усмехнулся. — Но не очень разумно. Я говорил вам, она злопамятна и способна на многое.

— Посмотрим, — ответила я и отошла от колонны.

Однако снова обернулась. Он стоял на том же место и глядел мне вслед, но вскоре скрылся среди придворных. Я проводила герцога взглядом, а после вздохнула и едва не взвизгнула, когда мне под ребра вонзились чьи-то пальцы. Я стремительно обернулась и удостоилась чести лицезреть жизнерадостный оскал графа Дренга.

— Ополоумели? — искренне изумилась я, особо не подбирая выражений.

— Мой ум при мне, — осчастливил меня признанием его сиятельство.

— Сомнительно, весьма сомнительно, — проворчала я.

— Вы, ваша милость, злючка, — фыркнул Олив. — А между тем я полнюсь о вас заботой. Посудите сами, бросился отыскивать вас, чтобы утешать на своей груди. Но в вас совершенно нет совести. Да-да, ваша милость, нет, не было и, по-видимому, не будет. Иначе сейчас вы заламывали бы руки и рыдали.

— С чего бы? — вновь изумилась я.

— Но как же, — Дренг приобнял меня за плечи, и я, вывернувшись, шлепнула его по руке. — Злючка, — повторил он, но больше себе вольностей не позволял. А затем, наконец, пояснил: — Вот, к примеру, ее светлость. Бедняжка усердно страдает. Еще бы, ей только что отвесили столько словесных оплеух, что не удивлюсь, если к утру ее кожа покроется синяками. А вы, баронесса, так старательно хлестали герцогиню, что у вас непременно должны гореть ладошки, а, как следствие, хотя бы одна слезинка должна была бы скатиться по вашей щеке. Но… нет. Герцогиня страдает, я страдаю, а вы стоите тут и бьете меня, когда мне так хотелось утешить вас. И скажите после этого, что в вас есть совесть. Отродясь у вас ее не было.

Склонив голову к плечу, я с минуту рассматривала великосветского болтуна, пытаясь понять, что он скрывает под той чушью, которую обрушил на мою голову.

— Что? — с видом оскорбленной добродетели вопросил паяц.

— Чего вы опасались, ваше сиятельство? — спросила я прямо.

— Я?! — изумился он, прижав к груди ладонь.

Я подняла руку и покачала пальцем перед его носом, показав, что он меня не обманет. Дренг усмехнулся, и всякая шелуха слетела с него. Заметив, как взгляд графа на миг скользнул в ту сторону, куда отошел герцог, я поняла и усмехнулась в ответ:

— Стало быть, его светлость.

Олив ответил мне серьезным взглядом.

— Почему вы подошли к нему?

Вот тут мои глаза в удивлении расширились, а затем я поняла, что привело его сиятельство к такому выводу. Должно быть, герцог стоял за этой колонной, а я, не заметив его, подошла и встала рядом.

— Я даже не видела его, — отмахнулась я. — Что за глупости, в конце концов? Его светлость — последний человек, с кем мне захочется перекинуться парой слов.

— Однако перекинулись, — заметил Дренг. — Мне хорошо известна его болезненная страсть к вам…

— О, Хэлл! — воскликнула я. — Что за безумие? Ваше сиятельство, уж не в лихорадке ли вы, раз говорить такую несусветную чушь?

Он вздохнул и шагнул ко мне, после склонил голову и произнес совсем тихо:

— Он уже компрометировал вас, и я не хочу, чтобы это случилось снова. Да, герцог сейчас тих и неприметен, но кто поручится, что он не выкинет что-нибудь этакое? Вам ведь известна ревность государя? Так вот говорю прямо, вы еще не видели его ревности — это весьма… необузданное чувство. Если уж совсем коротко, я не хочу для вас неприятностей. — Я подняла взгляд, и граф отстранился. — О чем вы говорили с Ришемом?

Теперь вздохнула я.

— Отчего вы сами не опасаетесь этой необузданное ревности, Олив? — спросила я. — Хватаете меня на глазах у всех, обнимаете, говорите во всеуслышание то, что можно истолковать весьма двусмысленно, а после стоите и говорите мне о неприятностях.

— От того, ваша милость, что мне государь доверяет. Он знает, что я не предам его, и что все мои выходки — это обычная пыль, за которой ничего нет. К тому же я чудачествую при свидетелях, и это моя защита. Если бы я питал к вам нечто большее, чем дружеские чувства, то последнее, что я сделал, это показал свое истинное отношение. Но с вами иная история, — я ответила внимательным взглядом: — Ваше упорство делает вас не только желанной, но и играет против вас. Он одержим вами и ревнует, а если повод для подозрений покажется ему справедливым, то… — Дренг посмотрел на меня с явным сочувствием: — Не хочу, чтобы разразилась гроза. И потому я спрашиваю, о чем вы говорили? Так мне будет легче защитить вас, если кто-то кроме меня все-таки заметил ваш диалог, пусть и короткий.

— Его светлость сказал, что я поступила не слишком разумно, разругавшись с герцогиней, что она опасна. Я ответила — посмотрим, и на этом весь наш разговор закончился. Вы удовлетворены?

— Вполне, — кивнул граф и предложил мне руку. — Давайте вернемся назад, Его Величество должен появиться с минуты на минуту.

— Хорошо, — ответила я и первой направилась к магистру, так и не воспользовавшись галантностью его сиятельства.

Он поравнялся со мной, и бровь графа приподнялась в изумлении.

— Вы обижены на меня? — спросил Дренг.

— Отнюдь, — отмахнулась я легкомысленно. — Всего лишь оберегаю себя от всяческих подозрений. Это ведь вы достойны доверия, а я известная кокетка и мечтательница, жадная до мужского внимания. Меня так легко заподозрить, а потому мне стоит быть осторожной. Так что, ваше сиятельство, увы, но вашей руки я принимать не стану. Не желаю, знаете ли, попасть в неприятности.

— Да я же не то хотел сказать! — возмутился граф.

Магистр, заметив мой независимый вид, устремил вопросительный взгляд на Дренга, но тот лишь покривился и отмахнулся. Элькос поглядел на меня, однако я осталась невозмутимой. Где-то неподалеку причитала герцогиня о нравах современной молодежи, но и ей моего внимания не досталось. Поискав глазами Гарда, я обнаружила, что он смотрит на меня, приветливо улыбнулась ему, а дальше крутить головой и вести разговоры времени не осталось.

— Государь Камерата, герцог Лаворейский, герцог Канаторский, граф Нордвейский, властитель Халландских предгорий и Тихого моря — Его Величество Ивер Второй Стренхетт!

А затем заиграли трубачи. Придворные и приглашенные гости склонились, приветствуя Его Величество. И я присела в глубоком реверансе, как и все прочие женщины, а когда распрямилась… Признаюсь, я ощутила прилив восторга. Сегодня на государе был надет мундир цветов его личной гвардии — синий с золотом. На груди висела золотая цепь с медальоном, на котором драгоценными камнями был выложен герб Камерата, а еще он был в короне. Редкое зрелище — увидеть Его Величество в полном облачении. Ну, почти в полном. Это был все-таки полуофициальный прием, не имевший государственного значения. Не тот случай, когда король наденет мантию и возьмет в руки посох власти. Сегодня посох ему заменяла трость. Но… но как же он был хорош!

Монарх вел свою сестру в устаревшей манере. Ее ладонь покоилась на тыльной стороне ладони его вытянутой вперед руки. На принцессе было надето платье нежно-голубого цвета. Прическу украшали такие же цветы. Селия казалась изящной и воздушной, чистой. И если бы я не знала, что она представляет собой на самом деле, то, наверное, тоже восхитилась, но ореол очарования вокруг монаршей сестрицы в моих глазах не мерцал. Оставалось надеяться, что жених сейчас хотя бы ощущает трепет, глядя на свою невесту, о свадьбе с которой будет объявлено всего через несколько минут.

— Как же хороша моя девочка, — услышала я умиленный голос ее светлости.

Фраза была произнесена негромко, но если учесть, что трубы, игравшие, пока король и его сестра вышагивали к трону, стоявшему на возвышении, стихли, едва государь ступил на первую ступеньку, то голос герцогини был в этот момент слышен вполне отчетливо. Я была уверена, что королевская тетушка четко рассчитала, когда стоит привлечь к себе всеобщее внимание и показать любящую родственницу. А потому кривоватую ухмылку мне удержать не удалось.

Впрочем, более ничего не нарушало торжественную тишину, воцарившуюся в тронном зале. Все взоры вновь были устремлены на государя и принцессу, поднявшихся до середины лестницы, но так и не дошедших до трона. Они развернулись лицом к собравшимся, и руки их распались.

— Подданные Камерата и его почтенные гости, — заговорил монарх. — Я пригласил вас сегодня для того, чтобы разделить с вами свою радость и счастье моей сестры — Ее высочества принцессы Селии. — Он приподнял трость и стукнул ею о ступеньку. Это был знак, после которого Нибо покинул ряды придворных и устремился к возвышению.

Герцог приблизился, но не поднялся даже на первую ступеньку. Он опустился на одно колено и приложил ладонь к сердцу:

— Мой король и господин, — произнес его светлость, приветствуя монарха.

— Я, наконец, готов объявить о великом событии, — продолжил говорить государь. — Я объявляю о своем намерении отдать руку моей любимой сестры его светлости герцогу Нибо Ришемскому, защитнику восточных пределов Камерата, владетелю герцогства Ришем. Ваша светлость, поднимитесь и подойдите.

Герцог распрямился. Он склонил голову, благодаря за великую честь, и зашагал по ступеням, однако остановился на одну ниже, чем стояли король с принцессой. Я видела, как сияло лицо Селии, она и вправду жаждала этого брака. Что до Ришема… Пока его лица мне не было видно, но я точно знала, что он отыграет свою партию на отлично. Однако желал ли он этой свадьбы или же был вынужден покориться, оставалось неизвестным, да, в общем-то, и неважным.

Ришем протянул руку, раскрыв ладонь навстречу принцессе, и государь, взяв ее за запястье, сам вложил руку сестры в руку герцога. Затем на миг накрыл сверху своей ладонью, даруя благословение, и Селии сошла к жениху. И пока пара спускалась, монарх поднялся к трону. Это все был церемониал, традиции и правила, но насколько же сейчас казалось символичным происходящее.

Да, Ее Высочество не имела права стоять у трона, потому они остановились на середине лестницы. Герцог не имел права ступить на лестницу без разрешения, и остановился на ступеньку ниже, потому что уступал невесте по знатности и рождению. И сейчас, когда Нибо вел невесту вниз, а король шел вверх, казалось, что между ними всё более разрастается пропасть. Властитель Камерата оставался на своей недостижимой высоте, а его сестра летела вниз, чтобы уже никогда не подняться даже до середины тронного возвышения.

И пока король поднимался, а жених с невестой спускались, трубачи вновь заиграли. Они замолчали, когда король замер подле своего трона и стукнул тростью об пол. К этому моменту герцог и принцесса спустились вниз и остановились там, продолжая держаться за руки. А когда вновь воцарилась тишина, Его Величество сел на трон, давая понять, что готов принимать поздравления.

Вот теперь придворные пришли в движение. Как и на празднестве в честь дня Вертона, не было толчеи и спешки, люди неторопливо следовали друг за другом. Первой к будущей чете Ришем подошла герцогиня Аританская на правах старшей родственницы. Иных родственников рода Стренхетт сейчас при дворе не было, впрочем, тетка оставалась ближайшей. Остальные имели уже отдаленное родство, и потому никто не стал выжидать их на оглашении, зато на свадьбе они будут обязательно.

Ее светлость, приблизившись, присела в реверансе, приветствуя племянника, а после подошла к Нибо и Селии, взяла их сжатые ладони в свои руки, накрыла своей ладонью, как и король, благословляя.

— Как же я рада за вас, дитя мое, — произнесла герцогиня. — Вы получили достойного вас супруга. Будьте же счастливы.

Не знаю, как остальные, я услышала двусмысленность в ее словах. И вроде бы сказала, что была должна, показала придворным и послам любовь к племяннице, но в то же время и воткнула шпильку. Правда, понять это могли только те, кто был посвящен в тонкости общения герцогини с ее родственниками.

За герцогиней потянулись послы, за ними советники короля и важные персоны. Затем сановники и приближенные, ну а после и все остальные. Магистр указал мне взглядом, что пора идти, но я отрицательно покачала головой. Задерживаться и уговаривать Элькос не мог, потому направился к тронному возвышению. Дренг округлил глаза, я этого демонстративно не заметила.

О нет! Я не отказывалась воздать необходимую дань традициям, просто выжидала, когда подойдет мое время. Я не стала причислять себя к приближенным или важным персонам. Мне показалось правильным быть рядом с бароном Хендисом, а потому направилась с поздравлением вместе с чиновниками. Королевский секретарь одобрительно хмыкнул, заметив, что я пристроилась за ним.

Дождавшись, когда подошла моя очередь, я приблизилась к жениху с невестой. Присела в реверансе, приветствуя короля, тот едва заметно улыбнулся, но более никак меня не выделил, что было совершенно правильным. Затем подняла взор на герцога и принцессу. Нибо смотрел на меня с вежливой улыбкой, лицо Селии привычно стало постным.

— Желаю вам счастья, — произнесла я. Поклонилась и отошла, освобождая место следующему.

Поздравившие, выходили из тронной залы, но за порогом тронного зала становились по обе стороны от дверей, сейчас распахнутых настежь, так образуя длинный коридор, по которому пройдут государь и жених с невестой до большой пиршественной залы, где накрытые столы уже ожидали гостей. Здесь меня все-таки перехватил магистр, и против я уже ничего не имела. Теперь я вновь была со своим сопровождением.

Наконец, последний поздравитель покинул тронный зал, в третий раз заиграли трубы, и мы все опять склонились, ожидая появления Его Величества. Он вышел первым, скользнул по мне взглядом, а затем подал руку тетушке, и повел ее по живому коридору. За ними следовали герцог Ришем и Ее высочество, ну а дальше в прежнем порядке: послы, важные персоны, сановники и так далее.

В пиршественной зале, когда я попыталась угадать, куда же сяду я, Элькос, накрыл мою руку, лежавшую на его сгибе его локтя, второй ладонью и уверенно повел к столу, за которым сидели приближенные государя.

— Да верно ли это? — тихо спросила я.

— Вне всяких сомнений, — ответил маг.

А когда мы подошли к столу, за которым уже сидел король, он поманил меня:

— Шанриз, идите сюда. Я желаю видеть вас рядом.

Не скажу, что меня вдохновила его затея. Такое явное внимание и благоволение на глазах всего Двора показалось мне излишним, однако и сопротивляться сейчас было худшей затеей. Потому я улыбнулась и устроилась по левую руку от государя.

— Сопротивление бесполезно, ваша милость, — нагнувшись ко мне, сказал Его Величество. — Сегодня я ваш кавалер, никаких возражений и поучений не принимается.

— Покоряюсь, — склонила я голову.

— Разумно, — усмехнулся он. — Воевать сегодня у меня нет никакого желания. — А затем добавил: — Вы прелестны, дорогая.

— А вы просто восхитительны, — с улыбкой побаловала я государя.

Он и вправду в этот вечер не отпустил меня от себя ни на шаг. Государь теперь сам сопровождал меня, отправив мага и фаворита на этот вечер в отставку, как моих кавалеров. И все танцы, какие я станцевала, были присвоены королем. Он не отдал эту честь ни магистру, ни барону Хендису, ни возмутившемуся Дренгу, ни даже Фьеру Гарду. А когда к нему подходили поговорить, Его Величество не отсылал меня. Более того, он не только вел беседу при мне, но еще и вовлекал в нее. Это было непривычно, интересно и настораживающе. Признаться, я бы предпочла оставаться в стороне, однако такой возможности мне не оставили. Сегодня мы были парой, нас видели парой, и никому не приходило в голову в этом усомниться. Оставалось лишь надеяться, что за этим не последует предложение, которое я снова не приму.

— Это был замечательный вечер, — сказала я, когда монарх проводил меня до покоев. — Благодарю вас, государь.

Он взял меня за руку, поднес ее к своим губам, а поцеловав, отступил и улыбнулся:

— Восхитительный вечер, — произнес Его Величество. — Ваше общество мне неизменно приятно, Шанриз. Вы даете мне сил, и это пьянящее чувство я хочу ощущать каждый день.

— Мы можем опять поссориться, — я опустила взгляд, но ответная улыбка играла на моих губах.

— Тогда у нас будет повод снова помириться, — ответил государь. — У нас недурно получается и первое, и второе.

— Как угодно Вашему Величеству, — кивнула я.

— Доброй ночи, Шанриз, — он отступил еще на шаг. — И добрых снов.

— Добрых снов, государь, — ответила я и присела в реверансе.

А когда распрямилась, он уже направлялся к себе, заложив руки за спину, и до меня донеслась легкомысленная песенка, которую как-то пел Олив Дренг. В эту минуту король был похож на такого же оболтуса, каким был его фаворит. Негромко рассмеявшись, я поспешила скрыться за дверьми своих покоев. Вечер и вправду был восхитителен, мое настроение прекрасным, а что делать с желанием короля стать еще ближе, я подумаю после… да, всё потом.