Глава 9

Город заполнила суета. Сегодня весь просвещенный мир праздновал самый главный праздник — день первого из Богов, покровителя всего сущего — Всевидящего Верстона. Священные легенды гласили, что он создал мир, а его братья, сестры и приближенные следили за детищем Верстона, помогли наполнить его жизнью и остались рядом, чтобы стать верными помощниками Вседержителя.

Это был всеобщий шумный праздник, на время которого прекращались даже войны. Пусть на один день, но в этот день даже жизнь врага отнять было великим грехом. Не было и охоты, а рыбаки вытаскивали свои сети еще с вечера накануне. И если кто-то умирал своей смертью в день Верстона, то говорили, что Вседержитель оказал благодеяние и призвал к себе достойнейшего из достойных, чтобы он смог отпраздновать великий день среди Богов. В этот день нельзя было браниться и слать проклятья, зато петь, танцевать, заливисто смеяться, восхваляя своей радостью саму Жизнь, — сколько угодно.

Сегодня будет много музыки, возлияний и разгульного веселья. И если знать будет чинно веселиться на балах в богато украшенных дворцах, то простолюдины устроят танцы прямо на улицах и площадях. Говорили, что аристократы не чураются подобных увеселений, и что среди ремесленников и мастеровых можно порой и герцога увидеть, который будет лихо выплясывать рядом с какой-нибудь торговкой, мимо которой пройдет днем, даже не взглянув. Признаться, и я бы с удовольствием попала на площадь и посмотрела, как развлекается простой народ, но оказаться там не могли: ни девица, ни взрослая дама. Позор, что б его…

Но все увеселения начнутся только к вечеру, а день был посвящен богослужениям, проходившим, как в храмах, так и прямо на площадях, чтобы люди могли петь вместе со священнослужителями, прославляя Вертона и его могущество, чтобы могли открыть ему свою душу и показать, насколько чисты их помыслы. Отражалось это и на внешнем облике.

Весь город превращался в полноводное море, потому что одежды знати и черни были единого цвета. И вот тут не было никаких различий — мужчина ты или женщина. Голубой становился главным цветом этого дня. Разница состояла лишь в отделке: у знати платья расшиты золотым орнаментом, у бедняков просто желтым. Небо и солнце — вот, что символизируют сегодняшние одеяния.

Волосы у всех девиц заплетены в две косы, у женщин в одну косу, и она скручена на затылке. Никаких украшений, даже сережек. У мужчин и юношей головы оставались не покрыты. Сегодня им запрещено было носить шляпы, дабы оставаться открытыми взору Вседержителя. Скромность и чистота помыслов — вот главные украшения детей Верстона. Даже моя матушка в ее извечной тяге к роскоши не смела перечить обычаям.

А для нас с Амберли настало очередное впервые — участие во всеобщем торжестве, когда мы могли присоединиться ко всем верующим, а не глазеть из окна на «голубую реку», текшую мимо нашего особняка. А еще посещение храма Сотворения — главного святилища Камерата. Он располагался рядом с королевским дворцом, но, несмотря на близость храма, за время службы герцогине я, к своему стыду, туда ни разу не заглянула. Впрочем, я бы и не смогла этого сделать… почти. Пока мы были в столице, я оказалась привязана к ее светлости, а лето и вовсе провела в Лакасе, куда перебрался Двор. Да и чтобы даже сходить на богослужение мне было необходимо сопровождение, потому что девица, потому что неприлично идти одной даже в храм! Но не будем о грустном.

Кстати, передвигаться в одиночестве по улицам оказалось делом пустячным. Я говорю о моем посещении дворца в поисках королевской защиты. Так вот путешествие и туда, и обратно до особняка Тенерисов прошло без малейшего происшествия. Я благополучно добралась до дома, и сколько не оборачивалась, не смогла заметить того, кто должен был приглядывать за мной.

Лишь у калитки для прислуги, ключ от которой мне дала Тальма, порывисто обернувшись, я обратила внимание на мужчину в неприметном сером пальто. Он остановился на другой стороне улицы, но, заметив, что я смотрю на него, развернулся и направился прочь, а я нахмурилась. Даже прошла до угла, куда скрылся незнакомец, чтобы получше рассмотреть его.

Он был невысок — и это было единственным, что я могла бы сказать об этом человеке. Пальто оказалось достаточно свободным, чтобы скрыть его фигуру. И это всё, что я успела разглядеть, пока он был недалеко от меня. Но стоило повернуть за угол, и я вовсе потеряла незнакомца из вида. Возможно, его скрыл высокий широкоплечий мужчина, каким бы мог быть мой сопровождающий, если бы король отправил своего гвардейца. Но не было знакомой мне формы, только длинный плащ и капюшон, накинутый на голову.

Что до невысокого человека… Признаться, мне показалось, что я узнала в нем государя, потому и поспешила следом, желая подтвердить свою догадку. Если бы высокий не закрыл его, то я смогла бы увидеть походку, и тогда бы уж точно могла подтвердить или опровергнуть свои подозрения. А с другой стороны, мужчину в сером пальто закрыть собой и вправду мог гвардеец. Но неужели бы Его Величество отправился лично присматривать за мной? Ну не бежал же он вдогонку, право слово! Я во дворце не задерживалась.

Усмехнувшись, я вернулась к калитке. Проскользнув в особняк через черный ход, я поспешила к своим комнатам, где меня ждала встревоженная Тальма. Она окинула меня придирчивым взглядом, и только обнаружив, что с ее хозяйкой ничего дурного не приключилось, вздохнула с облегчением.

— Ох, и натерпелась я страху, ваша милость, — пожаловалась она. — А коли б обидели? Или увидел кто?! Потом разговоров не оберешься. А из меня б ваша матушка, как есть, своими ручками душу вытрясла за то, что одну отпустила.

Дядюшка, когда я появилась в гостиной, где он всё это время развлекал моих родителей, увидев меня, заметно расслабился, и я поняла, что и он тревожился. Его взгляд повторил осмотр служанки, и только после этого он улыбнулся. Мне не терпелось передать ему, как прошла моя встреча с государем, но пришлось ждать удобного момента, чтобы после не противостоять допросам родительницы, которых и так хватало после наших бесед с его сиятельством, особенно наедине.

— Он принял меня, — рассказала я графу, как только представилась возможность. — Принял сразу, и мы поговорили.

— Он… — дядюшка чуть помедлил, а после спросил: — Он не прикасался к вам?

— Нет. Старался держаться подальше, — ответила я и усмехнулась. — Я бы сказала — бегал, как от огня, но мы говорим о Его Величестве, а потом я выражусь иначе — сохранял между нами расстояние.

— Хорошо, — кивнул его сиятельство: — Каков же итог?

— Государь сказал, что через несколько дней объявит о своем решении. Лишь бы не отказал…

— Будем верить в лучшее, — ответил дядюшка, и мы заговорили о праздновании Дня Верстона.

Он наступил через пять дней после моего визита во дворец, однако пока новостей не было, и оставалось лишь молиться о благополучном исходе дела. А пока мы, одетые в голубые платья и плащи, готовились к выходу из дома. Амберли, как обычно, изводила себя переживаниями, а я просто ожидала, когда мы отправимся в храм, и старалась вообще ни о чем не думать.

— Ваша милость, — поклонилась мне горничная, — ваша матушка велела передать, что ожидает вас и баронессу Мадести.

— Идем, — кивнула я и поглядела на Амбер, замершую у зеркала.

Она обернулась, прерывисто вздохнула и поспешила за мной, не забыв произнести:

— Ох, Шанни, я так волнуюсь. Храм Сотворения… там ведь будет весь высший свет.

— Твои мысли не чисты, сестрицы, — улыбнулась я. — Это всё суетность.

— Ох, — снова вздохнула Амберли, и мы, наконец, поспешили вниз.

Сегодня на улицах не было ни экипажей, ни всадников. Они занимали слишком много места, мешая потокам верующих, и были опасны в тот день, когда ничья жизнь не могла быть отнята насильно. Даже увечья и ранения были недопустимы. Да что там, даже границы сословного разделения нынче были размыты до той степени, что к храмам и площадям знать и простолюдины шли рядом, не выбирая положенных им улиц. Впрочем, это не означало, что нищий прорвется в храм Сотворения, стража не дремала, и нарушителей мягко, но непреклонно отваживали от ворот, распахнутых навстречу высокородной пастве.

Наш путь был относительно коротким, чуть дольше, чем до дворца. Однако вынуждена признать, что он оказался не только дольше из-за столпотворения и неспешного шествия людей, но и достаточно раздражающим. И скорость передвижения, и близость посторонних и незнакомых людей, вынужденных идти рядом, вызывали досаду и мысли, вовсе не положенные в этот день. Я честно старалась хранить в душе радость и даже улыбалась, но, опасаюсь, моя улыбка постепенно переходила в оскал. Не скажу, что меня толкали, но задевали время от времени, иногда так, что я оборачивалась, встречала похожий «счастливый» оскал и шла дальше, мучимая желанием поскорей добраться до храма.

А вот матушке и Амберли эта толчея оказалась нипочем. Старшая баронесса Тенерис мило щебетала с батюшкой и каким-то их общим знакомцем, которого я еще ни разу до этого не видела, а сестрица просто наслаждалась возможностью покрасоваться сама и поглядеть на других. Она смотрелась прелестно, голубой шел к ее глазам, делая их ярче. О том, как выгляжу сама, я не думала, а спутниками интересовалась первые минут десять, потом я думала только о том, как скорей скрыться за воротами храма, а затем и вовсе едва не выругалась, когда мне наступили на ногу.

— Прошу простить, — буркнул какой-то мужчина, едва бросив на меня непроницаемый взгляд.

— Пф, — все-таки фыркнула я ему след и снова растянула губы в фальшивой улыбке.

Радовало одно — рядом не оказалось никого из знакомых. Вести беседу вовсе не хотелось. Хотелось уже преодолеть остаток пути и занять свое место. А после дождаться окончания богослужения и вернуться назад, чтобы выдохнуть перед балом, который давали мои родители. И знаете, почему я ждала его с радостным предвкушением? Да потому что ради него выходить на переполненные улицы уже будет не надо. Впрочем, к вечеру такой толчеи быть уже не должно.

Наверное, мне просто не хватало простора. Мне нравилось в королевской резиденции чувствовать свободу во всем: в поведении, в передвижении, в этикете. И пусть ограничения и правила оставались, но они сводились до тех пределов, когда душа отдыхала. Это будто узник, выпущенный на волю после долгого заточения. А сегодня было ощущение, что бедолагу кинули даже не в темницу, а в каменный мешок без окон и малейшего проблеска света. И этим бедолагой была я… Прости меня, Верстон.

Однако и моим страданиям пришел конец. Когда показались голубые стены храма с позолоченной крышей, я возликовала и расправила плечи. Даже улыбка превратилась из натянутой в искреннюю. И оставалась такой, пока мы не вошли в ворота. Здесь уголки моих губ опустились вниз, потому что храмовый двор был уже заполнен людьми. Где-то среди них должен был находиться глава нашего рода. А еще магистр Элькос, Фьер Гард и Олив Дренг, которых привели сюда не только вера, но и обязанности.

Повертев головой, я поняла, что высматривать знакомых смысла нет, сделать это было попросту невозможно. Нет, мы не остались бы на улице во время богослужения, храм был рассчитан на несколько тысяч верующих, просто заходили внутрь без суеты, степенно и неспешно, успевая раскланиваться с другими верующими и поздравлять их с великим праздником. В результате, во дворе уже волновалось настоящее человеческое море.

— Как же восхитительно, — прошептала мне Амбер, сияя восторженным взором.

— Толчея? — мрачно вопросила я.

— Храм, — сестрица укоризненно покачала головой.

— Храм красив, — не стала я спорить.

Постепенно вереница знати продвигалась, и мы вместе с ней. Не могу сказать, сколько прошло времени, но из-за отсутствия суеты и попыток кого-либо пролезть побыстрей вперед, надолго мы во дворе не задержались. И когда вошли в широко распахнутые позолоченные ворота храма, я поняла, что внутри стоять будет свободней, чем на улице, потому что тут действовал примерно тот же принцип, что и в театре.

Внутри храм делился на несколько ярусов. Придворные поднимались по нескольким лестницам наверх, где расходились по площадке, огороженной перилами. Она тянулась по периметру всего храма. Так что немалая часть людей освободила место внизу, где осталась стоять столичная знать, имевшая право на посещение храма Сотворения в этот день. Был балкон и над придворными, туда отправились служащие государственных ведомств, принадлежавшие к среднему классу.

Наше место было внизу, так сказать, в портере. Это не означало, что мы сможем покинуть храм раньше королевского семейства, их приближенных и важных сановников, однако приближало нас к самому действу. Я своим местоположением осталась довольна, тем более теперь никто не стоял впритык ко мне, и это давало возможность вздохнуть полной грудью.

Наверх я не смотрела вовсе, не хотелось встретиться взглядом с теми, кто мне был неприятен, а потому и искать тех, с кем с удовольствием бы поздоровалась, я тоже не стала. Зато вскоре к нам присоединился дядюшка, чье место отныне тоже было среди столичной знати. Хотя, если король примет решение, которое окажется окончательной опалой, то роду Доло в храме Сотворения не будет места совсем. Однако пока мы стояли здесь, и это не могло не радовать.

Впрочем, разговоров не было. Его сиятельство, графиня Доло и их сыновья с невестками, приветливо улыбнувшись, просто встали рядом с нами. В храме вести разговоры считалось дурным тоном. Все стояли в ожидания начала богослужения. До него оставалось совсем мало времени, ровно столько, сколько было нужно, чтобы последние верующие зашли внутрь. И когда последний человек переступил порог, послышалось песнопение храмового хора:

Служба началась. Облаченный в такие же голубые одежды с золотом, священник вышел к статуе Верстона, стоявшего впереди еще семи статуй, среди которых был и мой покровитель — Хэлл, и раскинул руки. Даров для Вседержителя не было, его главный дар — жизнь и процветание его детей, и их почитание своего Отца. И потому руки священника были пусты, но ладони раскрыты навстречу Верховному Богу, как знак открытой человеческой души.

Некоторое время я слушала песни, восхвалявшие Верстона и, когда того требовал ритуал, простирала к статуе руки, как и все, кто находился в храме. Вторила молитвам и, уже было погрузилась в торжественность творившего действа, когда пришло острое чувство чужого взгляда.

Я повела плечами, пытаясь скинуть это малоприятное ощущение, но оно не исчезло. Вернулось раздражение, совершенно лишнее в эту минуту, и я все-таки вскинула взгляд наверх и застыла на миг пойманная в ловушку пронзительных глаз того, кому подобало бы собственным примером показывать благочестие, но он смотрел не на статую Верстона, а на меня.

Ощутив на миг смятение, я опустила голову и посмотрела себе под ноги и тут же получила легкий тычок в бок от матушки, умудрявшейся даже здесь и сейчас следить за соблюдением традиций и этикета. Я коротко вздохнула и вскинула руки, как и все в этот момент, так показав, что не отвлекаюсь. А потом вновь бросила короткий взгляд наверх, но быстро отвела его и уже не сводила со статуи Вседержителя и очень надеялась, что государь все-таки вспомнит о цели своего пребывания в храме и перестанет терзать меня пристальным взглядом.

Я почувствовала себя легче, когда служба приближалась к своему завершению. То ли король нагляделся, то ли я привыкла к его взгляду, но давящее ощущение исчезло. А вскоре наступила и кульминация всего священнодействия. Верующие направились к статуе Верстона, чтобы получить его благословение, коснувшись раскрытой ладони.

Шли также — вереницей. Я не смотрела, когда спустился сверху король, и на его сопровождение тоже глядеть не желала. Вместо этого я отвела взор в сторону и любовалась убранством храма, таким же легким, как облака в небе. Потом опять смотрела себе под ноги, после на статуи поверх человеческих голов и ждала, когда можно будет приблизиться к Верстону.

Наконец дядюшка со своим семейством двинулся вперед, и я неспешно направилась за ним к Вседержителю. Мои родные шли позади. Путь пролегал через колоннаду, за которой располагались алтари богов и их малые копии. Я скользнула взглядом по Хэллу, прикрыла глаза, безмолвно приветствуя его. А когда до Верстона оставалось совсем немного, позади послышался шорох и приглушенное восклицание матушки.

Полуобернувшись, я с удивлением увидела высокого широкоплечего мужчину, показавшегося мне смутно знакомым. Он разделил нас с родителями. Поведение мужчины было неучтивым, однако пенять ему на это было еще большей неучтивостью, потому что так можно было задержать тех, кто шел за нами. И я прошла дальше.

Достигнув статуи Верховного Бога, я подняла взгляд на его лицо, с которого на меня смотрели чистые голубые глаза, искусно сотворенные древним скульптором. Невольно улыбнувшись Вседержителю, я протянула руку, чтобы вложить ее в его раскрытую навстречу ладонь и вздрогнула, потому что рука оказалась живой и теплой.

Я посмотрела на каменную ладонь и поняла, что даже не дотянулась до нее. Мои пальцы сжал вовсе не Бог, это был человек. Его Величество опалил меня взглядом, после развернулся и ушел, а следом за ним исчез и его телохранитель, оттеснивший от меня моих родных и скрывший за своей спиной произошедшее. А я на миг застыла, ошеломленная выходкой монарха.

— Дитя, — все-таки нарушила молчание матушка, и я поспешила уйти вперед, чтобы более не задерживать тех, кто шел за мной, так и не коснувшись ладони Верстона.

Выйдя из храма, я огляделась, но короля уже не было видно. Если он и оставался где-то неподалеку, то спины верующих, тянувшихся через ворота на улицу, скрыли государя от моего взора. Признаться, я всё еще была в растерянности. Хотя, скорей всего, он попросту ушел через другой ход, сейчас для всех закрытый.

Его взгляд, терзавший меня большую часть священнодействия, касание, заменившее божественное благословение, — всё это против воли взволновало. Не поколебало, но внесло в душу смятение, вдруг вернув меня во времена нашего сближения, когда я с трепетом и предвкушением ожидала посланий и новых встреч.

— Это какой-то ужас, — послышался за моей спиной голос матушки. — Сначала этот невежа и святотатец, который едва не снес меня с ног, а потом еще и сзади начали напирать. Безумие! И это в такой день!

И это возмущение заставило меня встряхнуться. Я обернулась и встретилась взглядом с родительницей. За ней следовали Амберли и барон Тенерис. Улыбнувшись своим родным, я вдохнула полной грудью прохладный осенний воздух и подняла взгляд на небо. Сегодня был ясный солнечный день, и пришлось прищуриться от яркости светила. Даже природа радовалась великому празднику, а значит, и мне не пристало забивать голову досужими размышлениями.

— Не ворчите, моя дорогая, — сказала я, обняв родительницу за плечи. — Только не сегодня.

— Шанни, опомнитесь, — воззвала матушка к моему разуму, — что за выходка, мы не дома.

Однако всё же улыбнулась и потрепала меня по щеке, довольная моей лаской, пусть и проявленной не к месту.

— И всё ж таки, этот невежа испортил впечатление от службы, — не сдалась баронесса Тенерис. — Но вы правы, дитя мое, сегодня никаких обид и брани. Только смех, только радость и счастье! И бал непременно вознаградит нас за это маленькое огорчение.

Никто спорить не стал, и вскоре мы уже выходили на улицу, пусть и запруженную народом, но уже не так сильно, как перед службой. Кто-то уже отправился в гости, задержался со своими знакомыми или попросту прогуливался, и потому передвигаться было намного приятней и быстрей.

Амберли, державшая меня под руку, всю дорогу исходила на восторг от храма, от службы, от того, что увидела короля и его семейство. Я слушала ее с улыбкой, а когда она заговорила о принцессе и герцогине, вообще ушла в свои мысли, продолжая только делать вид, что слушаю сестрицу. Чтобы улыбка выглядела естественной, я думала о Фьере Гарде, который должен был стоять где-то над нами в свите ее светлости. Жаль, что я не поискала его взглядом и не поздоровалась…

— Что скажешь, сестрица?

— Что? — рассеянно спросила я, вырванная вопросом сестры из своих размышлений.

— Как это — что? — изумилась она. — Разве же ты меня совсем не слушала?

— Разумеется, слушала, — заверила я Амбер. — Повтори, пожалуйста.

— Однако у вас, ваша милость, отменный слух, — ядовито ответила сестрица, но вздохнула и, наградив меня укоризненным взглядом, повторила то, что я успела пропустить: — Его сиятельство, граф Гендрик, сказал, что хочет попросить у твоих родителей разрешение на нашу прогулку. А я думаю, хорошо ли это? Он ведь был твоим женихом…

Я воззрилась на нее с недоумением. Если бы это не было дурно, то и постучала бы себя по лбу, интересуясь душевным здоровьем родственницы.

— Но ведь это так! — вдруг разгорячилась Амбер. — Твоя матушка говорила об это, когда просила обратить внимание на Брана Гендрика еще перед моим представлением. Граф Элдер — прекрасный человек и интересный мужчина, и, признаться, мне приятно, когда он рядом. Но он влюблен в тебя, а ты сама говорила, как будет дурно, если мой супруг затаит в сердце чувство к другой женщине. Мне бы не хотелось, чтобы, видя тебя, мой муж страдал, и я тоже, глядя на это. И еще меньше хочу злиться и ревновать к своей сестрице.

И вот тут я изумилась по-настоящему. Признаться, не ожидала от нашей милой наивной Амберли столь здравого рассуждения. Нет, она не была глупой, но все-таки оставалась еще во власти тех грез, которых была лишена я. Сестрица ждала и жаждала любви, она хотела замуж и желала того простого счастья, которого положено желать всем девицам на свете, если они, конечно, не озабочены чем-то более великим и фундаментальным, вроде преобразования общества и его устоев… В общем, баронесса Мадести-Доло была девушкой мечтательной, а сейчас я слышала здравую речь и опасения в отношении возможного будущего.

— Скажи мне честно, Амберли Мадести, — заговорила я без тени улыбки, — нравится ли тебе Элдер Гендрик? Нравится ли он тебе так, чтобы ты пожелала видеть его своим мужем и отцом твоих детей?

— Ох, — зарумянилась сестрица и прижала ладонь к груди. — Какие вещи ты говоришь…

— О замужестве?

— Не совсем, — совсем уж заалела Амбер, и я поняла:

— О детях?

Она кивнула, и я едва сдержала ухмылку, поняв, что краснеет юная баронесса не при мысли о детях, а о том, что предваряет их рождение.

— И что же ты скажешь? — спросила я.

Амберли ответила мне мученическим взором, но вдруг решительно кивнула:

— Да, сестрица, он мне нравится, и я бы не стала отказывать его сиятельству, если бы он сделал мне предложение. Это ведь так восхитительно, Шанни! — вновь разгорячившись, воскликнула она. — Видеть, как он творит чудо на холсте, помогать ему и, если бы он позволил, служить ему вдохновением. Когда я смотрю на твой портрет, я безумно ревную, потому что мне кажется, что так нарисовать можно только, любуясь своей моделью… ох, прости, — Амберли потупилась, а я обняла ее за плечи и улыбнулась:

— Вот уж глупости. Ты просто не видела других его работ, иначе бы поняла, что каждая его картина написана с неменьшим мастерством. Его сиятельство наделен даром вдыхать жизнь в свои творения. Может, это и не магия, но благословение Богов так уж точно. И он никогда не был влюблен в меня по-настоящему, просто привык считать меня своей невестой, только и всего. Однако ныне он освобожден от навязанных родителями обязательств по отношению ко мне. Поверь, дорогая, чтобы не чувствовал ко мне Элдер, но его взгляд не задерживается на мне. Он не ищет возможности увидеться со мной и поговорить, кроме тех случаев, когда мы оказываемся все вместе в гостиной. Да и тогда это всего лишь светская беседа и не более. Я знаю, о чем говорю, сестрица, ты уж мне поверь. Тебе нечего опасаться. Промеж вас меня нет, и не будет. А еще, — я скосила на нее лукавый взгляд: — А еще я видела, как он смотрит на тебя, и в его взгляде читается интерес и любование. Быть может, ты не замечала, но он рисует тебя, когда ты стоишь у мольберта. В своем блокноте. Я видела, когда как-то заглянула к вам. Я тогда поняла, что стану лишней, если войду, потому прикрыла дверь и ушла.

— Правда? — глаза Амберли распахнулись, и я кивнула с улыбкой:

— Хэлл мне свидетель.

— О, Левит, — помянула она свою покровительницу.

— Наша Мать с тобой, сестрица, — заверила я. — Потому, если родители одобрят просьбу графа, не отказывайся. Дай ему возможность поухаживать за тобой.

— Я будто бы в огне, Шанни, — произнесла Амбер. — Неужто и вправду рисует меня, пока я не вижу? И смотрит…

— Клянусь, — ответила я, подняв руку.

— Ох, — только и ответила она, а я рассмеялась.

Родители, если и слышали нашу беседу, то не показали виду. Они шли впереди, разговаривая о чем-то своем, и батюшка лишь время от времени бросал взгляд назад, чтобы посмотреть на нас с сестрицей. Но, уже подходя к особняку, обернулась и матушка, заслышав наш с Амберли смех.

— Что это за неприличный гогот? — вопросила ее милость, когда мы приблизились. — Разве же так смеются девицы благородного воспитания?

— В этот день положено веселиться, матушка, — возразила я.

— Но не так же громко! — возмутилась родительница. — Это же какой-то кавалеристский полк, право слово! И я говорю не о всадниках.

— Полк… — батюшка усмехнулся: — Вы сильно преувеличили, ваша милость. К тому же мы уже почти вошли в особняк.

— Вот там пусть и хохочут, — не сдалась матушка. — А на улице только легкий смех, негромкий и искрящийся, будто полет бабочки. Не понимаю, почему это нужно повторять девицам на выданье.

Она всплеснула руками и устремилась вперед. Батюшка подмигнул нам с сестрицей и последовал за супругой. Смущенная Амбер бросила на меня быстрый взгляд, но уже через секунду снова хмыкнула.

— Как полет бабочки, — важно напомнила я и, сжав ее руку, потянула за собой.

Мы обогнали родителей и в калитку «впорхнули» под очередное возмущенное восклицание баронессы и смешок барона. Мы пробежали мимо привратника и одного из лакеев, дождавшегося моих родителей. Настроение Амберли и без того хорошее, стало и вовсе замечательным после того, как мы объяснились. И сестрица, порывисто прижав меня к себе, сделала то, что обычно делала я — пробежалась пальцами по моим ребрам. После отскочила, показала язык и бросилась наутек, пританцовывая на ходу.

— Это война, ваша милость! — провозгласила я ей в спину.

— Не сегодня, — пропела негодница.

— Не до смерти, — пошла я на уступку и бросилась за сестрицей.

— Девочки! — как-то испуганно воскликнула матушка.

Но разве можно обуздать ветер? И если Амберли все-таки остановилась, то я жаждала мести. Налетев на сестрицу, я ответила ей ее же маневром.

— Шанни! — взвизгнула Амбер и хохотнула под напором моих пальцев. И когда я отскочила в сторону, она притопнула ногой и констатировала: — Вот теперь точно война. Держитесь, ваша милость!

Увернувшись, я со смехом бросилась к дверям.

— Шанриз! — с отчаянием в голосе крикнула матушка.

— Дитя! — присоединился к ней барон Тенерис. — Остановитесь! Амберли!

Я уже взлетела по ступеням к парадной двери, распахнула ее, ворвалась в холл и… застыла на месте, пригвожденная к месту пронзительным взглядом серых глаз государя. Амберли влетела следом за мной.

— Попалась! — победно провозгласила она, уже сжала мои бока и замерла с приоткрытым ртом.

— Прелестно, — невозмутимо изрек Его Величество.

И я отмерла. Сглотнув, я присела в реверансе, а следом за мной и Амбер, скорей машинально, чем осознавая свое действие.

— Доброго дня, государь, — произнесла я, глядя себе под ноги.

— Д…доброго дня, Ваше Величество, — запнувшись, повторила сестрица.

— И вам доброго дня, юные дамы, — ответил король.

Дверь за нашими спинами распахнулась. Родители, уже извещенные лакеем о нашем госте, спешили нагнать нас и загладить неловкость.

— Доброго дня, — сказал им государь раньше, чем батюшка успел заговорить. — Не стоит извиняться, я не оскорблен и не раздосадован, и о вашей семье дурно не подумал. Благословения Верстона, — закончил он поздравлением.

— Благословения Вседержителя и вам, Ваше Величество, — с поклоном ответил отец. — И доброго дня. Великая честь…

— Оставьте, — отмахнулся король и обратился ко мне: — Я ждал вас, ваша милость. Идемте, нам надо поговорить. — Затем посмотрел на моих родителей: — Не смею вас задерживать.

Дав понять, что не нуждается в услугах хозяев дома, он изломил бровь, потому что я всё еще не двинулась с места.

— Ваша милость?

— Прошу, государь, — ответила я, теперь гадая, что привело короля в наш дом.

Скажу честно, вела я монарха, снедаемая подозрениями. Сначала его взгляд, после касание у статуи, а теперь он и вовсе в нашем доме. Уж не решился ли повторить свое предложение, чтобы использовать мое желание помочь своему роду? Если так, то это вовсе бесчестно. Если он это скажет, то я перестану уважать его. Пока, пусть мне и неприятно, что у него появилась новая фаворитка, но я помню о своем отказе и его праве на выбор, как жить дальше. Да что там, передо мной король! Я вообще не могу судить его. И всё же, если вновь предложит свою спальню…

— Сюда, Ваше Величество, — произнесла я, остановившись у дверей небольшой гостиной, где гостей не принимали, но коротали вечера, если собирались всей семьей.

Подняв на него взгляд, я отметила, что монарх невозмутим и кажется равнодушным, будто и не было храма. Озадаченная, я дождалась, когда король войдет в гостиную, но вдруг опомнилась и бросила взгляд туда, откуда мы пришли, и поняла, что меня смутило, — не было гвардейцев.

— А где же ваши телохранители? — не удержалась я от любопытства.

— Грустите по оленям? — спросил государь, напомнив нашу ночную прогулку перед охотой.

Теперь он улыбнулся, но улыбка вышла вежливой, даже прохладной. Отрицательно покачав головой, я вошла в гостиную, прикрыла за собой дверь и воззрилась на нашего гостя в ожидании. Его Величество пока хранил молчание. Он прошел по гостиной, с интересом разглядывая ее. Ненадолго остановился перед картиной, на которой был изображен полуразрушенный замок, залитый солнечными лучами, и склонил голову к плечу, рассматривая пейзаж.

— Недурно, — наконец, подвел он итог и обернулся ко мне. — Присаживайтесь, ваша милость.

Даже не могу сказать, что ощутила я в этот момент: интерес или тревогу. И то, и другое, но чего больше?.. Сейчас он даст ответ, который я ждала всё это время, но что скажет? Лишь бы не предложил прежнего, лишь бы…

— Шанриз, — король усмехнулся и указал на кресло.

Выдохнув, я заставила себя задавить волнение и прошла к креслу. Усевшись, некоторое время расправляла подол платья, так решив потянуть время…

— С вашим платьем всё замечательно, баронесса. Вы чудесно выглядите, как, впрочем, и всегда, так что вам не о чем беспокоиться, — заверил меня монарх.

— Не о чем? — рассеянно спросила я. — Простите.

— Прощены, — легко отмахнулся Его Величество. — И так, ваша милость, я готов дать вам ответ. — Я вскинула на него взор и уже не отводила, только затаила дыхание. — Подумав, я решил, что и вправду рано прощаться с вашим родом. Ваши предки, а следом и дядюшка, доказали, что род Доло еще не исчерпал свои силы и может продолжить служение Камерату. Правда, я совершенно не знаю барона Фристена, на которого вы указали, а потому не могу дать ему должность в одном из Кабинетов. Ее, как вы сами понимаете, надо еще заслужить. К тому же такой должности пока нет. Вас ведь интересовала государственная служба, верно? Чтобы заслужить уже полученные награды, если мне не изменяет память.

— Да, — ответила, теперь не смея заявить, что и стать пажом было бы недурно, главное, при Дворе и с надеждой на иную должность.

— Чтобы войти в один из Кабинетов или в любое министерство, стоит и начинать службу в этом направлении, — словно подслушав мои мысли, продолжил государь. — Иначе толку не будет. Получить навыки, набраться опыта, зарекомендовать себя и добиться высот. И потому я дам место его милости при посольстве. Помнится, его пращур весьма преуспел именно на этом поприще, а потому испытаем потомка в том же деле. — Он ненадолго замолчал, однако внимательно следил за мной, потому заметил тень разочарования, скользнувшую по моему лицу. — Чем вы недовольны, Шанриз? Желали, чтобы ваш родственник сразу попал во дворец?

Я покусывала губы, борясь с собой, но желчь все-таки вскипела.

— А как же брат вашей фаворитки? — спросила я, глядя ему в глаза. — Чем он заслужил право занять место секретаря Тайного кабинета? Разве туда можно допустить непроверенного человека и открыть тайны Камерата?

— Нельзя, — не стал спорить король. — И он ничем не заслужил этого права, потому не получил места, о котором хлопотали его сестра и моя тетушка. Я ведь говорил вам, Шанни, что могу одобрить предлагаемого кандидата лишь в том случае, если посчитаю его достойным должности. Граф Анненс мне известен мало и рассказы о его достижениях в Аритане не могут являться причиной важного назначения.

— Но…

— Граф Доло слышал лишь толки, — прервал меня Его Величество. — Слухи расползлись, когда ее светлость решила, что ее дельце выгорело. Это было преждевременное заявление. Место вашего дядюшки занял его помощник. Анненс же получил должность, но сокольничего. Герцогиня расхваливала его, как знатока соколиной охоты, посмотрим, каков он знаток. Окажется хуже барона Фингерда, вернется в Аритан.

Я поднялась с кресла, нервно потерла руки и прошлась по гостиной, размышляя. Что если Томмил окажется лишенным дипломатических талантов? Что если покажет вздорный нрав? Но даже если он почувствует вкус к службе, сколько лет уйдет у него на то, чтобы продвинуться? Решение короля весьма недурно, только вот род продолжит терять свои позиции. Нам нужен человек во дворце, а не за пределами Камерата, куда отправится мой родственник.

Покусывая губы, я обернулась к государю и вздрогнула, обнаружив его за своей спиной. Его Величество сжал мне плечи, развернул в сторону кресла и мягко подвел к нему. Подчинившись, я села и ответила ожиданием во взоре. Монарх присел перед креслом, опершись на одно колено, и я насторожилась. Такая поза, наша близость друг к другу… И если бы не хорошо приметная ирония в его глазах, я бы уверилась в том, что последует дальше. Но эта, пусть и добродушная, но насмешка сбила с толку.

— Вы разочарованы, — констатировал государь. — Понимаю, вы желали, чтобы ваш род вернулся во дворец и служил мне там.

— Да, — не стала я лгать.

— Вы, как всегда, поспешны, Шанриз, — сказал монарх и поднялся на ноги.

Теперь он смотрел на меня сверху вниз, снова усмехнулся и отошел к креслу, на котором сидел прежде. Устроившись там, король уложил ногу на ногу и, откинувшись на спинку кресла, умиротворенно вздохнул.

— Так вот, дорогая баронесса Тенерис-Доло, что я хотел сказать еще. — Я обратилась в слух, теперь и не думая прерывать его или вскакивать с места. — У меня есть одна должность, но взять на нее я могу только хорошо знакомого мне человека. Того, кому я могу довериться, к тому же не глупого и расторопного. Все эти качества я вижу только в одном представителе вашего рода, Шанриз. — Он замолчал, а я подалась к нему, ожидая оглашение имени того, кого выбрал государь. Мне подумалось о батюшке, все-таки он был приближен ко Двору и имел право посещать дворцовый архив и библиотеку. Однако Его Величество продолжал выдерживать паузу. Это не добавило мне доброго расположения духа, я заерзала в нетерпении, а после и вовсе вопросила:

— Кого вы имеете в виду, государь?

— Вас, разумеется, — пожал он плечами. — Я предлагаю вам должность, ваша милость.

— К…какую? — сглотнув, немного хрипло спросила я.

— Хендису нужен помощник, и я нашел для него лучшую кандидатуру, на мой взгляд. Я предлагаю вам должность помощника моего секретаря, Шанриз.

— Не может быть, — сорвалось с моего языка.

Ошеломление было столь велико, что поверить услышанному оказалось совершенно невозможно. Король изломил бровь и с деланным недоумением вопросил:

— Отчего же, если я сам вам это говорю?

— Но это же мужская должность…

— Разве вы не этого желали?

— Но… — мотнув головой, я, наконец, скинула оторопь. — Ваше Величество, вы же сами уверяли меня, что не можете исполнить моего желания, что это невозможно!

— Тогда было невозможно, сейчас вполне, — вновь пожал плечами король и поднялся на ноги. — Если вы принимаете мое предложение, то поспешите, я не собираюсь ожидать вас до скончания века.

— То есть…

Он развернулся ко мне и скрестил на груди руки:

— Что это? — спросил монарх с прохладцей. — Ваш разум вдруг начал вас подводить, или я поспешил назвать вас умницей? Что неясного в моих словах, ваша милость? Если вы готовы приступить к своим обязанностям, то мы отправляемся во дворец. Отказываетесь, тогда я откланиваюсь и отбываю в одиночестве. Ваш родственник, как я и говорил, получит свое назначение в ближайшие дни, а вы сможете распорядиться своей судьбой по собственному усмотрению. Решайте.

Я в растерянности смотрела на него и не могла сообразить, что стоит сделать. Нет, конечно, я уже кричала «да» в глубине моей души, но продолжала искать подвох. Что последует дальше? Только ли должность мне предлагают? И… и как такое вообще возможно?!

— Если вас одолевают подозрения в отношении моих намерений, то прошу не оскорблять меня, — сухо произнес король, видя мои колебания. — Во-первых, мы всё выяснили по этому поводу. Я принял ваше решение. А во-вторых, у меня уже есть женщина, которая сумела меня пленить. Я доволен ею и всем, что нас связывает. А потому не ищите подводных камней, их попросту нет. Вы просили моей защиты для вашего рода, и я, исходя из своих возможностей и принципов, даю вам то, чего вы хотели. Ваш ответ?

Меня охватило странное чувство, будто всё происходит во сне. Не могло быть такого… просто не могло! Я даже ущипнул себя, зашипела от боли и досадливо поджала губы, видя в очередной раз насмешку в глазах государя.

— Я в последний раз задаю вам вопрос, Шанриз, — снова заговорил он. — Вы готовы приступить к обязанностям помощника моего секретаря? И учтите, спрашивать я с вас буду так же, как и со всех остальных, кто служит мне. Если вынудите, могу и нагрубить. И?

— Да, — прошелестела я, но кашлянула, прочищая горло, и ответила громко и четко: — Я готова служить вам, Ваше Величество. Я принимаю ваше предложение.

Мне показалось, что он выдохнул. Наверное, показалось, потому что выражение лица государя не изменилось, и на губах не появилось улыбки. Он только кивнул и велел:

— Дайте приказ собрать ваши вещи и доставить их во дворец. Мы с вами отправляемся немедленно. Нас еще ожидает бал, на котором вы, как моя приближенная, должны присутствовать.

— Ох, — вздохнула я, только сейчас вспомнив, что вечером должен состояться бал. И если я уйду… — Ваше Величество, могу ли я просить вас?

— О чем еще?

— Могу ли я прибыть во дворец поутру…

— Нет, не можете, — с раздражением ответил король. — С этой минуты я приказываю, вы исполняете, и никак иначе. Когда у вас будет свободное время и возможность покидать дворец, вам сообщит барон Хендис. Идемте.

— Да, государь, — я склонила голову, более не смея спорить.