Эпилог
— Эй, Чебуречик, ну, ты чего? — заключает Борька ее лицо в ладони и ласково заглядывает в заплаканные глаза.
— Я думала… думала… — всхлипывает Алёнка и не в силах ничего выговорить, плачет навзрыд.
— Что я изобью этого придурка? — смеется Шувалов, притягивая ее в свои объятия и, крепко сжав, целует с чувством в макушку. — Глупенькая. Нафиг он нужен? Пусть его жизнь наказывает. Такие уроды рано или поздно по шапке все равно получают. А мне главное — чтобы у тебя все было хорошо. Не хватало еще, чтобы какая-то мелочная сука отыгрывалась на тебе.
— Ну, его можно понять…
— Нет, Лёнь, не можно. Нормальному мужику такое и в голову не придет. Зачем тратить свое время и нервы на какую-то бабу, с которой все равно ни черта не получится? Вот я бы щас бегал, искал способы, как Скопичевскую прижучить. Да она мне ни на одно место не намоталась. Дел у меня что ли нет?
— А я бы прижучила, особенно, за ту выходку с письмом.
— Ну, на то ты и женщина, — усмехается Борька с этой известной чисто-мужской снисходительностью. — А мужик, если он не ущербный, такой херней не мается.
— Ага, то-то вы столько войн из мести устраивали. Одна Троянская чего стоила.
— Так ущербных, знаешь, сколько! Это тебе повезло — наткнулась, считай, на клад, — подмигнув, ухмыляется Шувалов так по-мальчишески задорно, что Алёнке до зуда хочется его расцеловать.
— Ой, ну точно, — смеется она, вытирая слезы.
— Что? Хочешь поспорить.
— Ничуть. Ты у меня самый лучший, — заверяет со всей искренностью и крепко целует свой клад, точно зная, что таких, как ее Борька больше нет.
— То-то же, — веселится он, но быстро посерьезнев, переходит к щекотливому вопросу. — Ну, ладно, со мной-то все понятно, а вот ты…
— А что я? — почувствовав, что запахло жаренным, отстраняется Алёнка и, занервничав, начинает суетится вокруг чемоданов.
— Долго будешь мне по ушам ездить? — следует вполне ожидаемый укор.
Глазкова с шумом втягивает воздух, не зная, что сказать. Впрочем, ответ Борьке и не требуется.
— Что? Опять хотела, как лучше? — насмешливо предполагает он.
Глазкова, виновато улыбнувшись, отводит взгляд, ибо крыть ей нечем. Борька, тяжело вздыхая, качает головой.
— Знаешь, Лёнь, я, конечно, взрывной дурак, но, по-моему, вчера доказал, что могу быть надежным партнером и проявлять сдержанность, если она необходима. Разве нет?
— Прости меня, — все, что получается у Алёнки выдавить. Ей не по себе от того, что она не отдала ему должное, не доверилась, а ведь он в самом деле сделал так, как она просила, хотя это наверняка было не просто, учитывая его характер.
— Давай договоримся, больше никакого вранья, — поняв, что внятного ответа не дождется, подытоживает Шувалов. — Вместе будем решать, как оно лучше. Иначе… я не знаю… Придушу тебя, Лёнь. Твои враки у меня уже вот здесь.
Он проводит ребром ладони по горлу, а у Алёнки вырывается нервный смешок.
— Вообще-то, если бы не мои враки, мы бы тут сейчас с тобой не стояли.
— Ну, да. Только если уж на то пошло, «спасибо» надо сказать моему самодурству, но я надеюсь, мы не будем спорить на тему «яйцо или курица»?
— Я бы поспорила, — шутливо возражает Глазкова.
— Кто бы сомневался. Ну, а если серьезно?
— Боюсь, ты не оставил мне выбора, Отелло.
Борька хмыкает и отвешивает Глазковой легкий шлепок по заднице.
— Язва.
— Слушай, а что мы с этим всем будем делать? — спрашивает она чуть погодя, кивая на чемоданы.
— Планы такие: завтра, как выспишься, Олег отвезет тебя домой, соберешь вещи в поездку и вернешься обратно, а я с утра сгоняю на вокзал, переговорю с твоей Ниночкой. Если договоримся, а мы договоримся.
— Почему ты так уверен?
— Ну, не поедет же она с голой жопой, правильно? Так вот посажу ее с вашими девками на поезд. Пусть едут и ждут нас в Москве, а мы уже там ближе к конкурсу с тобой подтянемся и привезем коллекцию.
— В смысле «подтянемся ближе к конкурсу»? Ехать трое суток. Мы не успеем, — начинает Алёнка в очередной раз паниковать. Внутри опять все неприятно сжимается в тиски от волнения и страха.
Если честно, Глазкова бы с превеликим удовольствием забила на этот проклятый конкурс. Хотелось чуточку спокойствия: отдышаться, насладиться тем, что они с Борькой, наконец, вместе, но она не могла себе этого позволить. Ребята так рисковали, столько сил вложили, что смалодушничать было просто свинством.
— Это на поезде трое суток, — продолжает тем временем Борька, — а на самолете пару часов.
— Но у меня нет денег на самолет.
— Есть, — отрезает Шувалов и подталкивая ее к коридору. — Пойдем, а то ребята уже заждались.
— Борь, я серьезно, — упирается Алёнка, слыша, что ребята прекрасно справляются и без них. Брат вовсю бренчит на гитаре, кто-то подпевает, другие заняты обсуждением произошедшего — всё это сопровождается взрывами неудержимого хохота и восторженных возгласов.
— Лёнь, не дури, — морщится Борька, нетерпеливо поглядывая в сторону гостиной, куда все перебазировались, поняв, что на кухне такой толпе делать нечего.
— Это ты не дури. На твоей шее я сидеть не буду. Я вообще-то за равноправие.
— Так у нас оно и будет. Сегодня у меня прет, я везу, завтра у тебя, ты впрягаешься. Жизнь-то она длинная. Так что сочтемся, Чебуречик, не переживай, — притягивает он ее обратно в свои объятия и, подмигнув, насмешливо добавляет. — На крайняк борщи-котлеты еще никто не отменял.
Алёнка, закатив глаза, фыркает, но не возражает. Как — никак Шуваловские далекоидущие планы подкупают, как и своеобразное представление о равноправии.
— Ладно. Уговорил.
— Аминь. Пойдем, а то эти троглодиты все сожрут, а я голодный — капец. С утра, как твоя Татка позвонила, так и ношусь не жравши.
— А кто тебе виноват? Как вы вообще все это провернули? — дивится она, качая головой.
— Ну, вот щас тебе Антропов в красках и расскажет, — ведет ее Шувалов в гостиную, где их бурно встречают, сразу же наливая по штрафной.
— Шуваловы, а где у вас стол? — облокотившись на заставленный закусками комод с ручками в виде ракушек, интересуется Мишка.
— Пал смертью храбрых в особо — опасной, горячей точке, — парирует Шувалов с недвусмысленным смешком и тянется к тарелке с колбасой. Олег с Мишкой понимающе ухмыляются, а Алёнка краснеет, как помидор. Благо, Лёшка занят гитарой, проверяя звучание и подтягивая колки, а то бы вообще сгорела со стыда.
— Пойду, девчонкам помогу, — сбегает она на кухню, где девочки, нарезая закуски и варя пельмени, организовали небольшой междусобойчик под шампанское и «ЛМ синий».
— О, привет! Мы тут накурили, ничего? — спохватившись, спешит потушить сигарету, судя по рыжей шевелюре, Мишкина девушка.
— Да она у нас сама дымит, как паровоз, — уже изрядно окосев, дает Татка отмашку и протягивает Глазковой пачку. — Будешь?
— Нет, мне Шувалов запретил, — признается она со смешком, зная, что ее заявление произведет эффект взорвавшейся бомбы.
И точно. В девчонках мгновенно просыпается Роза Люксембург, и на Алёнку тут же сыпется град возмущений, мнений и всеми любимое «а вот я бы, а у меня», после которого становится понятно, кто есть кто и из какого теста сделан. С кем подружиться, а с кем — вежливо выпить шампанское.
Как ни странно, но Алёнке нравятся все собравшиеся, хотя, возможно, все дело в том, что она просто-напросто счастлива, как никогда. Да это и не так уж важно. Главное — что здесь и сейчас весело и хорошо, со всеми найден общий язык и темы для разговора, кроме разве что со стеснительной, молчаливой Леной, с которой пришёл Олег.
Как Алёнка ни старалась втянуть ее в общий разговор, разговорить не смогла. А потом парни позвали присоединиться к ним, и Глазкова про нее благополучно забыла. Да она вообще обо всем забыла, стоило ей оказаться у Шувалова на коленях и, вдохнув его запах, ответить на голодный, абсолютно-бесстыжий поцелуй.
— Ну, что, все вопросы решили? — глядя на них, подытоживает Гладышев. — Когда свадьба?
— Это у своего друга спрашивай, меня никто замуж не звал, — с шутливой претензией парирует Алёнка, наплевав, кто и что подумает. Шампанское кружит голову и делает абсолютно беспардонной.
— Как не звал? Ты чего, Борян? — подыгрывает ей Олег, бросая на Борьку грозный взгляд. Но Шувалова, даже изрядно окосевшего, так просто не смутишь.
— Так я, как раз, собрался, — уверенно заявляет он и, сняв с бутылки водки металлическое, отрывное кольцо, скручивает его в перстень и протягивает с лукавой усмешкой Алёнке. — Пойдешь за меня, Лёнь?
Глазкова с Гладышевым, переглянувшись, заходятся веселым смехом.
— А я вот возьму, Шувалов, и пойду, и что будешь завтра утром делать?
— Что-что? Кольцо нормальное покупать. — невозмутимо пожимает он плечами и, заметив Алёнкин насмешливо-недоверчивый взгляд, добавляет. — Ты же меня знаешь, я слов на ветер не бросаю. Все равно так и так женится собрался.
— И когда ты это, интересно, собрался? — продолжает Глазкова насмешничать, не воспринимая происходящее всерьез.
Шувалов жестом заставляет ее приблизиться почти вплотную и, помедлив, шепчет абсолютно серьезно:
— Когда этот дурацкий стол развалился под нами, ты так мило засмущалась, покраснела вся и взорвалась таким счастливым смехом, что я понял — хочу слышать его всегда. Всегда хочу видеть тебя такой счастливой, чтобы ты также каждый день ржала на весь дом.
Борька улыбается своим воспоминаниям, а у Алёнки горло перехватывает. Если бы можно было влюбиться снова, она бы влюбилась.
Смотрела на него и насмотреться не могла, как никогда понимая, он — ее каменная стена, ее опора, поддержка и любовь. Тот самый, от кого она хотела бы родить детей, с кем с удовольствием прошла бы по дороге жизни рука об руку и встретила свою старость.
Сказать бы это все ему, но сил не хватает.
— Ржала? — вырывается у нее сдавленный смешок сквозь слезы.
— Именно — ухмыляется Шувалов, прекрасно все понимая и без слов.
— Еще скажи, как лошадь, а вернее — кобылень.
Борька со страдальческим стоном закатывает глаза, разбавляя градус сентиментальности и романтики.
— Ты никогда не забудешь, да? — спрашивает обреченно.
— Никогда, — с торжественной улыбкой объявляет она. — Так что еще раз подумай, стоит ли звать такую замуж.
Борька хмыкает и, нежно погладив ее по щеке, вновь заставляет таять.
— Только такую и стоит, — шепчет он.
Алёнка сквозь слезы смотрит ему в глаза и, едва сдерживаясь, чтобы не разреветься, как дура, качает головой.
— А знаешь, когда я поняла, что хочу провести с тобой всю жизнь?
— Когда?
— Минуту назад. До этого я еще сомневалась, — шутит она, чтоб сильно не зазнавался.
— Вот ведь врушка! — смеется он, зная ее, как облупленную. — Так это значит «да»?
— Это значит, что ты всю жизнь будешь отдуваться за «кобылень», Шувалов.
— Пф, всегда готов, — подмигнув, делает он недвусмысленный намек и, притянув порозовевшую Алёнку к себе вплотную, подтверждает сказанное, целуя ее со всем жаром.
Где-то на заднем плане Гладышев скандирует «Горько!», поднимая за них стакан молока, а впереди ждет тернистый путь через безденежье, безработицу, незапланированную беременность и несколько прогоревших начинаний, но Шуваловым все равно сладко — сладко. И так будет всегда, ведь главное есть уже сейчас: преданные друзья, понимающие родители, безграничная вера друг в друга, упорство и всепоглощающая любовь, неловко начавшаяся холодным, осенним вечером, где-то между строк.