Глава 53

— Ну, что скажешь? — спрашивает Борька по возвращению, застав Глазкову за осмотром дома.

Алёнка, улыбнувшись, пожимает плечами, но, когда они входят в просторную кухню и включают свет, все же делится впечатлениями:

— В целом, планировка даже лучше, чем я предполагала, плюс комнаты большие и света наверняка много днем, но, чтобы тут жить, придется потрудиться. С потолка надо старую известку счистить и по-новой побелить, стены кое-где прошпаклевать, обои поклеить, заменить все розетки, выключатели, да и линолеум бы не мешало, а еще во дворе сколько работы…

— А ты у нас знаток, оказывается, — удивляется Борька, выкладывая на видавший виды стол покупки.

— Конечно, знаток. Пока ты там обижался по барам, да баням, мы на Олежкиной квартире проходили боевое крещение. Так что я теперь худо-бедно разбираюсь в «тонкостях» ремонта.

Алёнка с демонстративным стуком ставит чайник на плиту, но Шувалов и бровью не ведет, игнорируя провокацию.

— Как думаешь, за неделю управимся, если всей гурьбой? Я Мишку с Гладышевым подключу да пацанов с борьбы, ты — своих подружек.

— Ага, держи карман шире, — вырывается у Глазковой смешок. Она вспоминает их дружную, коллективную «работу» в пьяном угаре и категорично заявляет. — Никакой гурьбы, если не хочешь закончить к следующему году. А кстати, ты что, собираешься здесь жить?

Она устремляет на Шувалова пристальный взгляд и замечает, как тот смущенно отводит свой, хотя ответ его звучит довольно бодро и уверенно:

— А ты нет?

— В смысле? С тобой? — сомневаясь, что правильно поняла, к чему он клонит, уточняет Алёнка.

— А с кем же ещё? Мы ведь хотели, помнишь?

Конечно, она помнит и хочет, но чтоб вот так сразу…

— В первый же день? — насмешливо интересуется она.

— А чего тянуть? — припечатывает Борька с таким видом, будто вопрос уже решен.

У Алёнки от его прыти глаза на лоб лезут. Она бы и не против, если бы он не был так самоуверен. А то ишь ты «чего тянуть?», а того! Меру надо знать, и так уже ни раз уступила, а ему все мало.

Вот ведь человек какой: ему палец, а он по локоть норовит! Нет, так не пойдет.

— А тебе не приходило в голову, что я, может, повстречаться хочу, романтики там: цветов, сюрпризов?

— Ну, а я что, борщи — котлеты что ли предлагаю? Будут тебе и цветы, и сюрпризы, и что захочешь.

Ха! Нашел дурочку.

— Именно борщи — котлеты, Борь, а еще носки, стирку — уборку, секс по щелчку пальцев…

— А чем тебе регулярный секс плох?

— А кто сказал, что плох? Я и против борщей с котлетами ничего не имею. Женись и пожалуйста, — она снимает закипевший чайник с плиты и изо всех сил сдерживается, чтобы не рассмеяться.

Такой у Борьки вид, будто обухом по голове дали. Так и хочется спросить: «Что, Боречка, съел? Вот тебе и нежданно-негаданные предложения в первый же день».

— Серьезно? — меж тем смотрит он на нее насмешливо. Глазкова загадочно пожимает плечиком и разливает чай по стаканам. Борька же продолжает. — Помнится, ты писала, что штамп в паспорте — это условность.

— Да, но потом у кое-кого «взыграло», и я поняла, для чего эта «условность» придумана, — любезно поясняет Аленка, не в силах удержаться от шпильки. — Так что терпение и еще раз терпение, Борис Анатольевич.

— Типа утерла нос? — понимающе ухмыляется он.

— А типа нет? — довольная собой, демонстративно откусывает Глазкова «Чоко пай», будто это не бисквит с прослойкой маршмэллоу, а Борька в шоколадной глазури.

— Пф, да у меня терпения, знаешь, сколько? — бравирует он, делая глоток чая.

— И сколько же? — отзеркаливает Алёнка, пряча улыбку в стакане с золотой каемочкой.

— Кончилось уже, — наклонившись, нахально откусывает Шувалов оставшуюся половину, оставляя Глазкову ни с чем. Она возмущенно смотрит на крохотный кусочек, зажатый между кончиков пальцев, но не успевает ничего ответить, как Шувалов притягивает ее к себе, отчего на бедный линолеум, доживающий последние дни, обрушивается водопад чая.

— Борька, блин…

Дальнейшее тонет в томительно — сладком поцелуе со вкусом «Чоко пай», и негодующих стенаниях видавшего виды стола, который в конечном счете с грохотом отправляется на тот свет, не выдержав творящего под носом непотребства.

Пожалуй, Алёнка никогда так не смеялась, как в то утро.

Кое-как, поминутно прерываясь на поцелуи и смех, они совместными усилиями убирают с Шуваловым устроенный погром, а после смертельно уставшие и абсолютно счастливые засыпают в объятиях друг друга.

Просыпается Глазкова затемно и в одиночестве. Ничего не понимая, она оглядывается и обнаруживает на стоящем рядом с кроватью стуле записку.

«Чебуречик, ты — неисправимая врушка. Приеду, всыплю тебе. Жди меня и не дергайся никуда. Люблю.»

Сказать, что у Глазковой за минуту мир перевернулся с ног на голову — не сказать ничего. Мгновенно все поняв, она пулей несется к телефону, мысленно убивая Романчук.

Увы. Татка, будто чувствуя, что влетит, на телефонные звонки не отвечает.

Чуть ли не рыча, Алёнка звонит домой. Брат должен был уже приехать, но и тут засада. Лёшка не подходит к телефону.

— Да чтоб вас! Татка — зараза, ну попадись мне! — психанув, отбрасывает Глазкова телефон на кровать и начинает нарезать по комнате нервные круги.

Джим наблюдает за ее метаниями с веселым недоумением, не в силах понять, то ли она поиграть хочет, то ли у нее припадок какой. Так и не определившись, он решает уйти в другую комнату от греха подальше. В конце концов, когда еще выпадет возможность поспать на диване?

Алёнка же спустя два часа разве что на стены не лезет. Стоит только представить, что учинил Шувалов, узнав про Звягинскую вендетту, желудок скручивает от жуткого предчувствия. Глазковой хочется либо куда-нибудь сбежать, либо прибить кого-нибудь. Желательно Татку.

Вот кто ее просил? Теперь ведь проблем не оберешься. Честно признаться, сейчас Алёнка прекрасно понимает Борькину злость. Такое вмешательство и в самом деле доводит до ручки.4f7b7c

Когда время переваливает за полночь, а на телефонные звонки так никто и не удосуживается ответить, Глазкова не в силах больше сидеть без дела, собирается к подруге, чтобы высказать ей все, что она думает и хоть что-то разузнать.

Однако, не успевает она надеть пальто, как Джим выбегает из зала и оглашает прихожую заливистым лаем, а следом за ним раздается смех, шум и какие-то голоса.

Дверь открывается, являя Алёнке счастливые, смеющиеся лица Гладышева, Антропова с его Викой, Лёшки с Таткой и еще каких — то парней с девчонками во главе с Шуваловым.

— Алёнка, принимай гостей! — торжественно объявляет Олег. Гости, не дожидаясь приглашения, жужжащим ульем врываются в дом, и всё вокруг приходит в движение. Ребята заносят какие-то чемоданы, пакеты с продуктами, алкоголем. Джим радостно прыгает вокруг. Кто-то из девчонок испуганно взвизгивает, когда он решает познакомится поближе, парни смеются. Лёшка дает какие-то указания насчет своей драгоценной гитары, которая каким-то чудом оказалась в руках у Антропова, остальные, снимая верхнюю одежду, что-то обсуждают, спрашивают, спорят, одна Алёнка стоит, как неприкаянная и ни черта не понимает.

— Что происходит? Кто — нибудь мне объяснит, наконец? — не выдержав, взрывается она спустя мгновение, наплевав на то, как это будет выглядеть.

— У-у, какой прием. Пошел я отсюда, пошел, — смеется Мишка и, прихватив часть пакетов, сбегает на кухню.

— Боря, держись, — вторит ему Гладышев, хлопая Шувалова по плечу и, закинув руку на шею какой-то блондинке, спрашивает. — Ленка, ты молока топленого мне взяла?

— Взяла, — покраснев, как маков цвет, едва слышно щебечет она.

— Умница моя, — целует ее Олег в кончик носа и следом за Антроповым ведет на кухню.

— Ну? И что это все значит? Что вы натворили? — обводит Алёнка взбешенным взглядом оставшихся, а именно — Татку, Шувалова и брата.

Подруга, прикусив нижнюю губу, виновато опускает свои хитрые глазки в пол, Шувалов неловко чешет репу, и лишь Лёшка находит в себе смелость прояснить ситуацию.

— Восстановили справедливость, — объявляет он и, кивнув на чемоданы, насмешливо резюмирует. — Не благодари, систр, считай, рассчитался с тобой за тот должок…

За какой уточнять Алёнке не надо. У брата перед ней был всего один, но такой, что она не знала теперь, то ли в самом деле за него благодарить, то ли проклинать до конца жизни. Чем брат мог рассчитаться, даже подумать страшно, и Алёнка с опаской косится на чемоданы. Лёшка, заметив ее реакцию, весело подмигивает ребятам.

— Не ссы, Лёнь, открывай сюрприз, — подбадривает он и, подхватив гитару, тоже отправляется на кухню, из которой то и дело доносятся взрывы хохота.

Глазкова тяжело сглатывает и, подойдя к чемоданам, дрожащими руками открывает замок, уже догадываясь, что увидит внутри.

— Вы что, с ума сошли? — шепчет она, не веря, что они в самом деле это сделали.

— Не мы, он, — быстро переводит стрелки хитрая Татка и тут же добавляет, — но мы его абсолютно поддерживаем. Теперь пусть Ниночка попробует тебя не взять.

Романчук еще что-то тараторит, а Алёнка смотрит на свою коллекцию, аккуратно упакованную для завтрашней поездки в столицу, и начинает задыхаться. Захлестнувшее ее чувство благодарности, счастья и шока сложно описать. Она никак не может поверить, что ее друзья ради нее провернули такую аферу.

Господи, это же с ума можно сойти! И за что ей это?

— За красоту и золотой характер, — подмигнув, примирительно целует ее Татка в щеку. — Не злись на меня, ладно? Просто я не могла молчать и сидеть, сложа руки, когда с моей подругой так несправедливо обходятся.

— Убила бы тебя, — шепчет Алёнка, сглатывая подступившие слезы. Татка смеется.

— Давай лучше его. Он — главный зачинщик всего этого беспредела, — вновь сдает она Шувалова с потрохами.

Он грозит ей пудовым кулачищем, на что подруга проказливо показывает язык и убегает к уже вовсю веселящимся ребятам.

Алёнка, усмехнувшись, качает головой, и наконец, встречается взглядом с Шуваловым. Тонет в зеленой, бездонной глубине, полной любви, нежности и готовности сделать ради нее невозможное. И вот как тут не заплакать?