Глава 52

— Ох, как ты вырос! — свалившись под тяжестью Джима, смеется Алёнка. — Ты мой хороший, мой дорогой. Прости, что столько времени не навещала тебя. Обещаю, такое больше не повторится. Теперь уж точно…

Джим замирает и смотрит как-то так со значением, будто раздумывая, верить или нет. Но поскольку собака не зря самый верный друг, а дружба без доверия невозможна, то слюнявые поцелуи неминуемы.

— Ай, нет, не надо! Джимми, фу! Ну, фу, говорю! От тебя воняет…

— Все в порядке? — застыв в дверях, с улыбкой наблюдает Борька за их нежностями.

— В полном, — улыбается Глазкова и протягивает руку.

— Точно?

— Да, — без зазрения совести врет. Ни к чему Шувалову знать про конкурс, а то еще вздумает учинить Звягину разборки.

— Ну, надо же какой он молодец. Ни тебе сцен, ни обид… — притягивая ее в свои объятия, ухмыляется Борька, но развить тему Глазкова не позволяет. Закрывает ему рот голодным поцелуем.

И всё. Все проблемы растворяются, стоит только их языкам сплестись в чувственном танце. Двухлетняя тоска, наконец, вырывается на волю и накрывает обоих с головой.

Они, конечно, стараются не спешить, распробовать друг друга, осознать себя в новом статусе, но ни черта не получается. Кажется, что не успеют, вновь упустят, и потеряют эту возможность быть вместе, касаться друг друга, дышать в унисон.

Алёнке до сих не верится, что у неё теперь есть право вот так собственнически и бесцеремонно зарываться пальцами Шувалову в волосы, с шумом втягивать в себя его запах, не таясь и не стесняясь своих чувств.

Как же она об этом мечтала!

Жадно кусает его губы и едва не рычит, спускаясь ниже, и ставя на солоноватой коже свои метки, будто печать: «Мой. Целиком и полностью!».

— Твой, Чебуречик, твой.

Боже, она что, произнесла это вслух?

Вот ведь дура!

К счастью, надолго эта мысль не задерживается, растворяясь в горячей волне желания.

Алёнка не замечает, как они оказываются в спальне, как Борька снимает с нее пальто и сорочку. Лишь когда спиной касается прохладного покрывала, ненадолго выныривает из чувственного дурмана, покрываясь мурашками и запоздалым румянцем смущения.

Шувалов так маниакально смотрит, будто сейчас сожрет. От этого откровенного, полного желания взгляда низ живота опаляет сладким жаром и между ног становится дико мокро.

— Что? — не выдержав, шепчет Алёнка, дрожа всем телом.

Шувалов качает головой, стягивая с себя футболку, и медленно приближается к кровати.

Сильный, мужественный, сексуальный. Глазкова не может отвести взгляд. Ей безумно нравится то, что она видит. Это приводит ее в трепет и заводит до дрожи, как и прикосновения обжигающе — горячих ладоней, скользнувших вверх по ногам.

— Ты нереально красивая, — нависнув над ней, чувственно обводит Шувалов ее губы языком.

— Неужели?

— Отвечаю. Никого красивее тебя не видел.

Он аккуратно раздвигает ей ноги. Алёнка, зардевшись, судорожно втягивает воздух.

— Врешь ты всё, — шелестит она между поцелуями, когда он начинает ласкать ее через трусики.

— Я никогда не вру, и ты это знаешь, — мягко возражает Шувалов, сдвигая их в бок и томительно нежно проникает в нее двумя пальцами.

Откинувшись на локтях, Алёнка тихо стонет. Возражать нет смысл. Кто-кто, а Шувалов и правда, никогда не врал.

— Раздвинь ножки шире. Да, умница, вот так. Какая мокренькая, — приговаривает он, готовя ее для себя и окончательно сводя с ума.

— Пожалуйста, Борь, — просит она, подставляясь под жаркие поцелуи и нетерпеливо пытаясь расстегнуть ширинку на его джинсах.

— Сейчас, любимая, — помогает он ей, приспуская их вместе с трусами. У Алёнки от его «любимая» внутри все переворачивается, но тем не менее, она не может не спросить:

— Завтра утром ведь ничего не изменится?

Борька замирает и, взглянув ей в глаза, с улыбкой делает признание, которого она так сильно ждала все эти два года:

— Я тебя люблю, Чебуречик. Думаю, до завтра это точно не изменится.

Алёнка довольно хмыкает, но из вредности все же возражает:

— Кто тебя знает…

— Ты знаешь, — шепчет он и, нежно целуя, медленно входит в нее. Алёнка приглушенно стонет. Ей снова немного больно, но она все равно отдается ему, как и в первый раз, без оглядки и страха, ибо в самом деле знает.

Знает, что то утро больше не повторится и что между ними больше не вырастет стена из непонимания, и обид.

Нет, больше обид, только безграничное желание быть вместе и любить друг друга. Что они и делают, занимаясь любовью снова и снова, и снова, не зная, как еще выразить переполняющие их чувства.

— А всё-таки ведь не было у тебя с ним ничего, — подытоживает Шувалов ближе к утру, глядя на Алёнку, звездой раскинувшуюся у него под боком.

Румяная, потная со спутанной шевелюрой и зацелованными до красноты губами, она так красива после секса, что Шувалов чувствует очередной прилив желания, хотя всего минуту назад казалось, исчерпал силы на месяц вперед.

— Вот как? — приоткрыв один глаз, насмешливо парирует Глазкова и, пытаясь скрыть смущение, иронично уточняет. — Что, кажусь настолько неопытной?

— Скорее ненасытной, — дразнит Шувалов, за что получает тычок в бок, но это не останавливает его от дальнейших рассуждений. — И тут напрашиваются два вывода: либо ты, как обычно, взялась за свое любимое занятие, либо этот вылизанный хлыщ абсолютно никакой в постели.

— Даже не знаю, что тебе сказать. А впрочем… — с хитренькой ухмылкой тянет Алёнка и, бодро перевернувшись на живот, весело предлагает, — выбирай сам, что тебе больше по вкусу.

Шувалов ухмыляется, прекрасно понимает, в какую ловушку угодил.

— Лиса ты, — отвешивает он легкий шлепок по пятой точке, призывно выставленной напоказ. — Ладно, пойду в аптеку сгоняю.

— Зачем это?

— Затем, что твои аппетиты опустошили мои боевые запасы.

Он вновь подмигивает, а Глазкова краснеет, как помидор и бросает в него подушку. Они еще минут десять дурачатся, как малые дети, а после никак не могут оторваться друг от друга.

— Тебе что-нибудь купить? — все же находит Шувалов силы прервать поцелуй, грозящий перерасти в очередной марафон.

— Ну, можно. Чоко пай и ЛМ синие с зажигалкой.

— Чоко пай — да, а с ЛМ завязываешь.

Сказать, что Алёнка обалдела от такого поворота — не сказать ничего. Вот так заявочки! И дня не прошло, как вместе.

— И что это значить?

— То, что теперь есть кому позаботится о твоем здоровье, если ты сама не в состоянии, — заявляет Шувалов с абсолютно невозмутимым видом, будто в порядке вещей указывать ей, что делать.

— Чудно, конечно, — стараясь не дать волю возмущению, язвит Алёнка, — но, чисто для справки: это мое здоровье и я сама решаю, что с ним делать.

Но Шувалов и бровью не ведет.

— Нет, пока от него зависит здоровье моих детей, — ошарашивает он еще больше, заставляя в очередной раз покраснеть до корней волос.

— Э-э… А тебе не кажется, что ты несколько спешишь?

— Спешу?

— Ну, да…

— Учитывая, что я трахнул тебя шесть или семь раз, один из которых без резинки?

Что сказать? Шах и мат. Аленка не находится с ответом, Борька же, усмехнувшись, целует ее и спешит покинуть поле боя, пока Глазковой не пришла в голову идея взять реванш. А ей, как ни странно, спорить совсем не хочется. Шуваловские аргументы подкупают, вызывая приятное тепло в груди.

Несмотря на то, что это глупо, но Алёнка чувствует себя какой-то по-настоящему любимой, и спешит поделиться своей радостью с подругой. Кроме того, следовало воспользоваться Борькиным отсутствием, чтобы попросить Татку разузнать, как обстоят дела в Доме Творчества. О том, что уже пятый час, и подруга видит десятый сон, Глазкова вспоминает только, когда Татка обрушивает на нее отборную порцию возмущения.

— Глазкова, ты нормальная вообще? Сначала вызываешь меня к себе по темну, а сама берёшь и уезжаешь бог знает куда, бог знает с кем. Твоя соседка пока отдавала мне ключи, такой жути нагнала, что я не знала, что думать. Полночи просидела у телефона, дожидаясь твоего звонка, и стоило только уснуть, как «здрасьте, пожалуйста!».

— Татуль, ну, прости меня — дуру, — ради бога! — поморщившись от собственной безалаберности, сокрушается Алёнка. Ей ужасно стыдно и в то же время не терпится поделится новостями, поэтому она интригующе добавляет, зная, как умаслить взбешённую подругу. — Просто тут все так закрутилось…

— Да что вы говорите?! Закрутилось у неё, — бурчит Романчук, но любопытство все же пересиливает. — Ну, рассказывай уже.

Алёнке только эта отмашка и требуется, чтобы выложить все, утаив лишь последние пару часов.

— Зашибись! — резюмирует Татка. — И что ты собираешься делать, если Ниночка исключит тебя из конкурса.

— А что я могу?

— В смысле? Ты столько работала, сама все придумала и сшила! Эта твоя коллекция!

Романчук говорит что-то еще, сыпя соль на рану, но Алёнка лишь тяжело вздыхает. Всё это она знает и без Татки, но теперь уже что? Скандалить?

— Да, скандалить! Жаловаться во все инстанции, а мы с девчонками поддержим!

— Я тебя умоляю, Тат, до поездки всего один день и каждая из девчонок спит и видит, как бы на моем месте оказаться — это, во-первых, а, во-вторых, если ты не в курсе, спонсорскую поддержку организовал Паша через своих знакомых, так что, сама понимаешь, кто музыку заказывает.

— И что? Будешь сидеть, сложа руки?

— Да, буду. После боя, как говорится, кулаками не машут.

— Пиздец! И вот стоит он того?

— Кто? Шувалов?

— Ну, а кто же еще? Хочешь сказать, если бы он не появился, не потерпела бы Звягина до конкурса?

Резонный вопрос, конечно, но Алёнка еще днём на него ответила.

— Нет, Тат, не потерпела бы. Ты же знаешь, не умею я прогибаться и проглатывать.

— Ну, и дура!

— Дура, — соглашается Глазкова, отчаянно жалея, что пошла на поводу у своего уязвленного самолюбия и связалась с сыном Нины Степановны, заведомо поставив себя в зависимое положение. Однако, о решении расстаться она ни капельки не жалеет, несмотря на цену, которую придется заплатить. — Знаешь, пусть это банально звучит, но главное ведь — быть счастливой, а для меня это значит быть в согласии с собой.

— Да это понятно, Лёнь. Просто, как бы потом не пожалеть. Так ведь и не узнаешь, чего стоишь.

— Как дизайнер — возможно, но как человек — гораздо больше, чем какой-то конкурс, который не факт, что выиграю.

— Ладно, всё с тобой понятно, мать, — тяжело вздыхает Татка, зная, что бесполезно пытаться образумить. — Утром жди, доложу обстановку, может, еще пронесет.

У Алёнки вырывается невольный смешок. На такие чудеса она даже не рассчитывает. Знает, что Звягин не спустит ей на тормозах подобное «кидалово».

— Хорошо. Только Лёшке с мамой ни слова, а то начнется… — последняя и самая сложная просьба.

— И как ты себе это представляешь? — следует закономерное возмущение. — Лёха завтра приезжает специально, чтобы тебя проводить, и тетя Оля с дядь Женей собираются сразу от бабушки с утра-пораньше примчаться на вокзал.

— Не знаю, Тат, просто не говори, я сама как-нибудь объясню, — начинает Глазкова нервничать. Она действительно не знает, как объяснить родным, в какую ситуацию загнала себя в порыве злости, но и позволить домысливать, и наверняка обвинить во всем Шувалова, она тоже не может.

Мама и так его на дух не выносит после того случая, когда он нагло ворвался к ним в квартиру, ну, а папа с Лёшкой так и вовсе грозятся шею намылить при встречи. Не хотелось бы обострять.

В конце концов, у нее на Шувалова далеко идущие планы, а какие далеко идущие планы без семейных праздников, полных юмора, тепла и участия?

Жить, конечно, можно по-всякому, но Глазкова на «по-всякому» не согласна, тем более, когда все в ее руках.