Глава 51

О, Господи, только его здесь не хватало! Что он вообще тут делает?! — проносится лихорадочно в Алёнкиной голове.

Глазкова испуганно смотрит в окно и стискивает полы пальто. Ее накрывает паника.

Что Звягин подумает, учитывая ссору, и к чему это приведет, догадаться несложно. Готова ли она к последствиям? К грязи, разборкам, обвинениям и вероятным проблемам?

Нет, совершенно не готова. Не так она представляла финал их с Пашей отношений. Но кто виноват?

Можно, конечно, спихнуть на Борьку, да только смешно это и нелепо. Глазкова прекрасно понимает, что сама заигралась. Культивировала свою обиду, гордость — в общем, сделала все то же, что и Шувалов в свое время.

Забавно, однако, до чего причудливо тасуется колода. Теперь Алёнка прекрасно понимает, каково это, когда, будто трезвеешь и не знаешь, куда тебя вообще понесло, и как теперь все исправить. Разве докажешь, что все совсем не так, и ты не такая? Да и кому нужны эти оправдания? Уж точно не Паше, тем более, в сложившейся ситуации. Ему нужна будет сатисфакция, и он ее без сомнения получит. Все козыри ведь на руках. Чтоб их черт побрал!

От безнадежности, сдавливающей грудь плотным кольцом, хочется банально разреветься. Но теперь уж чего реветь? Сейчас главное не довести происходящее совсем уж до абсурда и не втравить Шувалова в очередные разборки. А остальное… как в песни поется: «Жизнь — такое кино: если плохо сыграл, не переиграешь».

Одно радует — нет худа без добра. И, глядя на Борьку без уже привычного флера обиды и злости, Алёнка окончательно в этом убеждается, и как-то так разом приходит прощение и понимание.

Ведь никто не застрахован от ошибок. Каждый хоть раз в жизни оступается и мечтает о втором шансе. Эту мечту, а еще тот самый второй шанс для себя Алёнка видит в Шуваловском «щенячьем» взгляде, в котором, тем не менее, все равно так много гордости и болезненного достоинства, что внутри все сжимается.

— Ладно, пойду, — не зная, как облечь свои чувства и мысли в слова, тихо резюмирует Алёнка.

— К нему? — побледнев, выдавливает Шувалов, а до Глазковой только сейчас доходит, что это ей все ясно — понятно, а Борька до сих пор не знает, что думать.

Алёнка смотрит на него такого напряженного, с ходящими ходуном желваками, и не может сдержать улыбку. Преодолев разделяющее их расстояние, она заключает Борькино удивленное лицо в ладони и с чувством целует.

— К тебе, — шепчет она, ни секунды больше не сомневаясь в своем решении.

Шувалов недоуменно приподнимает бровь.

— То есть… — загораются его глаза счастливым блеском, а руки собственнически притягивают Алёнку к себе вплотную.

— То есть… — нежно проводит она кончиками пальцев по его гладковыбритой щеке, но тут же отдергивает, так как за окном раздается раздраженный звук клаксона.

— Этот придурок щас всю улицу перебудит. Давай, я сам с ним разберусь, а то…

— Нет! — испуганно повышает Алёнка голос, представляя, во что выльется это «разберусь». — Слушай, сделай, пожалуйста, мне одолжение: пообещай, что не будешь выходить, пока я с ним разговариваю.

— Что? Предлагаешь мне, как трусливому чмошнику, отсиживаться в доме?

— Нет, предлагаю, унять свою гордость и не создавать нам ненужные проблемы.

— Да какие он может проблемы…

— Борь, пожалуйста! Ради меня, — выдыхает она ему в губы, проникновенно заглядывая в глаза. Шувалов с шумом втягивает воздух. — Прошу тебя.

Несколько долгих секунд они сверлят друг друга упрямыми взглядами, ведя немой диалог, а потом Борька, с усмешкой покачав головой, все же сдается.

— Хорошо, но если он…

— Конечно, — победно улыбнувшись и чмокнув его в уголок рта, выскальзывает Алёнка из крепких объятий, зная, что иначе не найдет в себе сил.

Она старается держаться уверенно и легко, но внутри все дрожит от волнения и стыда. Быть в чьих бы то ни было глазах потаскушкой — невыносимо, но слабохарактерной трусихой в своих собственных — еще невыносимей.

Замерев перед дверью, она судорожно втягивает воздух и, сжав пальцы в кулаки, решительно выходит на улицу.

— А вот и она! — издевательски объявляет Звягин и, закурив, смиряет ее оценивающим взглядом. — Что, никак не могла найти одежду?

Черт! — Алёнка мысленно взвывает, как стая волков и плотнее запахивает пальто, сетуя о проклятой сорочке. Надо же было выскочить из дома почти голышом.

— Слушай, я понимаю, как это выглядит, но…

— Но, дай угадаю! Это не то, что я думаю, — неприятно усмехнувшись, подходит он почти вплотную и дергает за отворот пальто, отчего оно распахивается, и Глазкова в ужасе отшатывается, представив, что будет, если Борька увидит эту сцену.

— Ты ненормальный что ли? — шипит она, пятясь подальше.

— Да нет, просто решил проверить, показалось или нет, — он многозначительно смотрит на мокрое пятно на сорочке вокруг соска, и Глазкова вспыхивает, как спичка, лихорадочно стягивая полы пальто.

Господи, только бы Борька не вышел!

— Что ты хочешь, Паш? — устало вздохнув, спешит Алёнка поставить точку в этом неприятном диалоге. Доказывать что-то уже нет никакого смысла. Все факты против нее, да и у Паши не то состояние, чтобы принять ее объяснения, о чем свидетельствует его ответ.

— Чего я хочу? Серьезно? То есть я, как лошара, мчусь на ночь глядя с цветами, чтобы извиниться за грубое поведение. Думаю, что несправедливо на тебя наехал. И что я вижу? Ты выходишь из дома в обнимку с каким-то здоровенным лосем и едешь с ним в какую-то обшарпанную развалюху, а после выходишь чуть ли не голая и спрашиваешь, чего я, блядь, хочу!

— Не кричи, ради бога, — взволнованно косясь на окна дома, просит Алёнка, но это еще больше распаляет Звягина.

— А что мне радостно хлопать в ладоши, что убил кучу времени и бабок на шалаву?

Что ж, этого следовало ожидать, но для Алёнки все равно, будто удар под дых. Не ожидала она от Звягина такой мелочности. Ей очень хочется дать себе волю и высказаться, но тогда начнется скандал, Борька точно выйдет из дома, и у них вновь будут проблемы. Ни к чему это.

— Паш, — подавляя внутри себя бурю, начинает она, — я понимаю твою злость, но это не дает тебе право оскорблять меня, тем более что поводов, по сути, и нет. Я тебе не изменяла, хочешь верь, хочешь — нет…

— Неужели?

— Да. Но я все равно прошу прощение за то, что, не разобравшись с прошлыми отношениями, начала отношения с тобой…

— Как у нас все чинно и благородно, прям щас расплачусь. Ну, и? Разобралась, наконец? Кстати, а чего это твои «прошлые отношения» прячутся? Не стремно? Или тайный поклонник только втихаря здоров обстряпывать делишки?

О, боже, дай ей сил!

— Тебя это действительно заботит?

— Да нет, просто любопытно, как ты на такое повелась, — он обводит красноречивым взглядом ветхий дом и старенькую машину, на которой Борька привёз ее, и снисходительно резюмирует. — Я думал, ты умнее. В конце концов, конкурс на носу…

У Алёнки внутри все съеживается. Как же это все мерзко и примитивно.

Она еле сдерживает себя, хотя на языке так и вертится:

«Если бы ты считал меня умнее, ты бы считался с моим мнением и относился соответствующе. Но ты даже не потрудился узнать, что за девушка рядом с тобой. Главное, что восемнадцать лет, симпатичная мордашка и ноги от ушей, а значит можно помыкать и корчить из себя хозяина жизни.»

Нет, ей такого счастья при любых раскладах не надо. Может, она и правда, дура, но социальный лифт, который опустит ее самооценку ниже плинтуса — не для нее. Она уж как-нибудь сама.

— Ну что, я так понимаю, ты свой выбор сделала, — подытоживает Звягин. — Тогда совет да любовь, как говорится, и главное — не пухнуть с голоду.

Он еще что-то говорит, а Алёнка едва сдерживает вздох облегчения. Ее даже не задевает брошенная Пашей напоследок колкость. Она смотрит на удаляющиеся фары его Тойоты и ей кажется, будто с плеч падает огромная тяжесть.

Да, она свой выбор сделала, и самое смешное, Звягин даже не понял, что на другой чаше весов был не Борька вовсе, а она сама. Ибо для нее ничто в этом мире не стоило того, чтобы пренебрегать собой и ломать свой стержень, свое человеческое достоинство.

Даже любовь не стоила, не говоря уж о сомнительном конкурсе.

Хотя, надо признать, Алёнке до слез обидно и горько. Столько труда, столько времени потрачено, столько надежд возложено…

Оказывается, они и впрямь умирают последними. Глазкова до конца надеялась, что Паша не даст волю своему уязвленному самолюбию, но, естественно, глупо было этого ждать. Даже она, любя Шувалова до умопомрачения, не смогла удержаться, а Паше, не испытывающему к ней ничего серьезного, как отказать себе в таком удовольствие?

Все закономерно, а потому нет ни злости, ни сожаления.

Да и кто в восемнадцать лет сожалеет о чем-либо?

Впереди была целая жизнь, миллион возможностей и безграничная уверенность в себе, своих силах, и таланте.

А пока… Ее ждал тот, с кем она хотела бы шагать рука об руку по этой жизни, с кем хотела бы использовать тот самый миллион возможностей и просто быть рядом. Пусть в обшарпанном домике и на развалюхе машине. Пусть!

Не зря ведь говорят, с милым рай в шалаше, а все потому, что с тем самым человеком мечты видятся вполне осуществимыми задачами. И, глядя на Джима, гоняющегося за мячиком по веранде, на которой в уже позабытых Алёнкиных мечтах они вместе с Борькой должны были встречать друзей и родных, она в этом окончательно убеждается.