Глава 50

Да, обманул. Да, жестко. Да, так ни в коем случае нельзя пугать. Но у Шувалова больше не осталось ни сил, ни выдержки. И так весь месяц держал себя, можно сказать, на цепи. На стены лез от ревности и злости. Однако, держал. Ситуация с Колей не позволяла сильно разгуляться, вот и приходилось сидеть на пятой точке ровно, давая Алёнке время спокойно все обдумать, прожить свою обиду и, наконец, понять, что, выстраивая стены вокруг сердца, не защищаешь его от боли, а лишь делаешь свой мир уже. Да и отстаивая собственные границы, порой, теряешь самого себя и всю привычную жизнь. Хорошо, если это делает счастливым, а если нет?

Борька через это прошёл и знал, как оно бывает, однако, надеялся, что Глазкова не дойдёт до точки невозврата. Почему-то ему казалось, она куда мудрее. По факту же, еще упрямей.

Его гордая, упертая стервозина, готовая отморозить назло уши.

Нужно было ее спасать, делать решительные шаги. Хотя, честно, у Борьки не раз опускались руки, и он подумывал в приступе бешенства и отчаяния: «Да, ну ее на фиг! Пусть остается со своим Павликом, раз для нее так важно отстоять свое гребанное «я». В конце концов, че он, лох какой-то: таскаться за бабой, которая из него дурака сделала? Не, не, не… Вся эта Санта Барбара не для него.» — открещивался он, а сам тащился через весь город к Дому Творчества, чтоб хоть краем глаза увидеть Глазкову, понимая, что не сможет от нее отказаться. Слово ведь дал, да и что уж отнекиваться, влюбился до соплей. Поэтому вопреки гордости, ревности и собственному эгоизму готов был за нее бороться.

Хотя, конечно, будь его воля, он бы не морозился, предпринял бы что-то действенное, но план по сливанию Коли и Ленинской братвы был уже поставлен на поток, и Борька не мог себе позволить светится. А сделай он что-то, непременно обратил бы на себя внимание Павлуши, который терся локоточками с Ленинскими парнями.

В общем, приходилось проявлять чудеса терпения и романтики. Но, к счастью, теперь с этим покончено. Коля, устроив перестрелку с Ленинскими, надолго загремел за решетку, развязав Борьке руки.

Не видя смысла, ходить вокруг да около, он сразу помчал к Алёнке. Терпения шаркать ножкой больше не осталось, да и Глазковой требовались более бесцеремонные методы. Как оказалось, измором такую не возьмешь. Тут надо было действовать по первобытному — нахрапом: тюкнуть, так сказать, по голове и за волосы в пещеру. Только шоковая терапия, только сильные эмоции.

Они кипят сейчас в Глазковой, подобно лаве в переполненном вулкане. Того и гляди, сожгут все к чертям собачьим. А Борьке этого и надо. Пусть сожгут. Тлеть и ждать у моря погоды ему смерть, как надоело.

Он смотрит в черные, вспыхивающие, как угольки на ветру, глаза, и едва не потирает руки в предвкушении.

«Ну, давай, Чебуречик, давай…»

И она не разочаровывает, толкает его в грудь, дрожа от бешенства.

— Ты совсем больной? — цедит сквозь зубы.

— Совсем, — мягко соглашается Шувалов, едва сдерживая улыбку и по чуть-чуть отступая к дому, не сомневаясь, чем это все кончится.

— Думаешь, это смешно? — снова тычок в грудь и снова два шага к дому.

— Ни в коем случае.

— Сволочь, еще и издевается! — не выдержав, бросается она на него. А он только этого и ждет, чтоб вот так — глаза в глаза. Прижать ее к себе, впечатать, чувствуя ее горячее дыхание на коже, запах ее терпкого парфюма, каждый изгиб, и выступ.

Она барахтается, сыпет гневными ругательствами, а он сходит с ума от этой близости, от этих горячих, ярких эмоций, когда всего трясет, как припадочного и разум мутнеет, оставляя лишь голые инстинкты.

— Ненавижу тебя! — прилетает ему кулаком в плечо.

— Я тоже скучал, Чебуречик, — шепотом едва слышным, зарываясь носом в ее душистые волосы и сжимая ее с силой, усмиряя.

— Отпусти меня! Отпусти, тебе говорю! — продолжает она сопротивляться до последнего, но куда там против такой горы мышц.

— Никогда, — отрезает Шувалов и, подхватив, заносит ее брыкающуюся в дом.

— Шувалов, я убью тебя! Слышишь? Убью!

— Угу, я тебя тоже люблю, Чебуречик, — он ставит ее на пол и, прижав к стене, выдыхает прямо в губы. — Как ненормальный…

Замерев, они, как зачарованные, смотрят друг другу в глаза и дышат загнанно, не в силах даже шелохнуться.

— Прекрати эти игры, — просит Алёнка охрипшим голосом, дрожа всем телом.

— Ты прекрати, — отбивает он и, тянется, чтобы поцеловать не в состоянии вынести это звенящее в воздухе напряжение. Да только губы проезжаются по щеке Глазковой.

— Сдурел? У меня парень вообще-то есть! — никак не уймется она, вызывая у него дикую злость.

— Блядь, да сколько можно?! — с шумом втягивает он воздух, повышая голос и схватив Глазкову за подбородок, заставляет посмотреть себе в глаза. — Ты сама хоть понимаешь, куда тебя несет?

— Понимаю! Подальше от тебя, — огрызается она явно на голом упрямстве, доводя его до состояния неконтролируемого бешенства.

— Опять врешь, — рычит он сквозь зубы, сдавливая ее щеки и вжимая собой в стену. — Думаешь, я не видел? Целуешь его, а сама на меня палишь, меня хочешь. Скажешь, нет? Не представляла меня, когда с ним была? Нет?

Он встряхивает ее, как куклу. Она, прищурив свои хитрые глазищи, тяжело сглатывает, силится что-то ответить, но лишь всхлипывает, сдаваясь, и это становится последней каплей.

— Дура гордая! — выплевывает Шувалов и жадно набрасывается на ее рот, едва сдерживая мучительно-сладкий стон, ибо, наконец, дорвался.

Сколько раз он вспоминал их ночь, сколько раз представлял, как вот так же зацелует, вылижет Глазкову всю, а потом возьмёт всеми известными способами. Всю ее опробует.

— Боря… — пытается она что-то возразить, но он не позволяет. Целует ее глубже, напористей. Слизывает языком соленые от слез, ненужные фразы. Она судорожно втягивает воздух, цепляясь за его плечи и сдается. Шувалов прямо чувствует, как ее натянутое струной тело становится под его горящими от нетерпения ладонями отзывчивым, податливым, как глина в руках мастера.

— Алёнка… — выдыхает обессиленно ей в шею.

Оказывается, он был так напряжен, так боялся ее отказа, что сейчас трясло всего, как припадочного.

Замерев, как чокнутый фанатик втягивает с шумом сладкий запах, и сходит с ума от того, что это просто она — его родная девочка, с которой он строил мечты, планы, с которой смеялся, как сумасшедший, делился сокровенным и с которой жизнь была наполнена чем-то таким красивым, что дух захватывало.

И как он только выдержал столько времени без неё, как вообще мысль допускал, что она ему не нужна?

Дурак. Какой же он все-таки дурак!

— Как же я по тебе скучал, — рвутся из него чувства. Ему хочется быть нежным, но ни черта не получается. Он, словно оголодавшая зверюга, дорвавшаяся до жратвы. Жалит Глазкову поцелуями, ласкает лихорадочно, одновременно вжимая в стену и пытаясь стянуть с нее пальто.

Задачка еще та, но каким-то чудом, Борька с ней справляется.

Тяжелый драп с глухим стуком падает на затертый линолеум, и Шувалов, словно зачарованный смотрит на проступившие через тонкий хлопок сорочки, острые соски. Такие манящие, аппетитные, зовущие…

Не думая ни секунды, Борька инстинктивно наклоняется к ним. Берет один в рот прямо через хлопок и с силой сосет. Глазкова судорожно втягивает воздух и выгибается навстречу.

— Боря, — стонет она, о чем-то прося, пока он задирает подол сорочки, скользя ладонью по ее бедру туда, где все такое налитое, горячее и сладкое.

— Сейчас, родная, сейчас, — приговаривает он, проводя языком по ее шее и касаясь ее через трусики.

Они такие влажные, что Шувалов едва сдерживается, чтобы просто не сдвинуть их и, развернув Алёнку лицом к стене, не трахнуть без лишних прелюдий. Она такая готовая для него, что вряд ли будет против.

— Не надо, — выдыхает она едва слышно, будто в противовес его мыслям, но он не обращает внимание, уверенный, что просто скромничает. Однако, она перехватывает его руку, на полном серьезе шепча. — Прекрати.

Наверное, долбани ему сейчас чем-то тяжелым по голове, эффект был бы аналогичным. Кровь кипит, перед глазами все плывет, и ни черта не понятно.

— В смысле? Че опять за игры, Алён? — не в силах сдержать вспыхнувшее раздражение, спрашивает он, глядя, как Глазкова закрывается от него, обхватывая озябшие плечи и неловко отводя глаза.

Бесит это просто неимоверно! И вовсе не потому, что его обломали, а просто он никак не поймет, что у Глазковой в голове.

Сколько еще она будет упираться рогом в свою обиду?

— Что, так и будем молчать?

— А что ты хочешь услышать? Я, кажется, предельно ясно выразилась: у меня есть парень! — чеканит она не менее раздраженно и, подобрав пальто, холодно требует. — Отойди от меня!

— Да Господи ты Боже мой! — вырывается у Борьки отчаянный смешок. — Ты ещё скажи, любишь его.

— Да причём здесь любишь?

— А что, блядь, тогда причём? Че ты в него вцепилась мертвой хваткой? Из-за денег? — повышает он голос, наблюдая, как она надевает пальто и явно собирается уйти. Глазкова замирает, будто он ее ударил и, усмехнувшись, язвит:

— Да, Шувалов, Тойота его нравится и подарки дорогие, не то, что вот это все.

Наморщив носик, она демонстративно обводит взглядом убогонькую обстановку, а Борьке так стыдно становится, что хочется провалится сквозь землю. Умом он прекрасно понимает, что это она назло, а все равно внутри, будто жгутом стягивает от того, что пока он ей ничего дать не может.

— Ты же не блядина, Алён, — тяжело сглотнув, только и получается у него выдавить, на что она тяжело вздыхает.

— Вот именно, Борь.

До него не сразу доходит, что имеется в виду. Смотрит Глазковой в глаза и умирает от бессильной злости. Что вот ему сделать? Убить что ли кого-то, банк ограбить?

— Господи, Шувалов, ты такой дурак! — видимо, поняв, о чем он думает, закатывает Алёнка глаза и, поясняет, как для недалекого. — Ты, конечно, извини, но как бы я тебя ни любила, я не стану с тобой спать, пока у меня есть обязательства перед другим человеком. Надеюсь, это ясно?

Она еще что-то говорит, а у него в душе, будто цветы распускаются, и лицо озаряет совершенно дебильнейшая улыбка. Надо бы что-то сказать, но говорить ничего не хочется. Он просто смотрит на Глазкову и влюбляется ещё больше, понимая, что таких, как она больше нет. Штучный экземпляр его Алёнка, ручная, тонкая работа. Вот, где красота.

Однако, кое-что прояснить бы не мешало.

— Я тебя понял, Алён, но ты ведь собираешься эти «обязательства» с себя снять или мы так и будем любить друг другу мозги? Я, конечно, и на это согласен, но хотелось бы что-то кроме.

Алёнка хмыкает и уже открывает рот, чтобы ответить, но тут раздаётся лай Джима, а следом за ним яростный крик:

— Алёна! Алёна, я знаю, что ты здесь! Выходи сейчас же, мать твою!