Глава 49

Спустя месяц…

«… Ты в коричневом пальто, я — исчадье распродаж. Ты — никто и я — никто. Вместе мы — почти пейзаж… Чебуречик, я скучаю.» — красуется на асфальте перед окнами Дома Творчества огромными, корявыми буквами. Девчонки заливисто хихикают и, не стесняясь, вовсю обсуждают уже далеко не первый, подобный сюрприз. Одно горящее признание в любви из листвы чего стоило. Еле потушили.

— Глазкова, а Паша-то в курсе, что ты тайным поклонником обзавелась? — с ехидной улыбочкой приспрашивается главная сплетница и злыдня их творческой группы — Ирка Ушакова.

— А что, не терпится доложить? — грубо парирует Алёнка, бросая на Ушакову раздраженный взгляд. Ирка, растерявшись, сразу же переводит все в шутку и, неловко хихикая, спешит отойти от Алёнки подальше.

— Дура! — тихо выплевывает Глазкова, глядя ей вслед.

— Ты чего рычишь на всех? — недоуменно косится на нее Татка.

— Да ничего, бесит просто, — кивает она на очередной Шуваловский шедевр, сама не понимая своих чувств.

— А, по-моему, мило. Ты же любишь Бродского.

Что сказать? Да, она любит Бродского, а еще батончики с марципаном, «Руки вверх», старые советские комедии, серебро больше золота и Шувалова больше жизни. Вот такой вот местами заурядный наборчик, который для Борьки не является секретом, и он этим вовсю пользуется.

За прошедший месяц не было ни дня, чтобы Шувалов не удивил ее каким-нибудь милым сюрпризом. То разрисует ее любимыми, желтыми тюльпанами гаражи напротив окон ее квартиры.

«Чебуречик, найти тюльпаны в ноябре сложно в нашей дыре, но не невозможно)»— писал он в короткой записке, оставленной под дверью вместе с коробкой марципановых батончиков.

То квест устроит с поиском подарка. Алёнка прошагала полгорода, ориентируясь по привязанным воздушным шарикам, и в конечном счете, нашла в любимом Борькином месте — под дубом на набережной, — коробочку с серебряным кулоном. Глазкова до сих пор каждый раз улыбалась при виде маленького, украшенного фианитами, чебурека, болтающегося у неё на шее. Наверняка раньше это был месяц, но Шувалов нашёл кого-то рукастого, кто переделал нарастающую Луну в Алёнкино любимое блюдо с насмешливой гравировкой: «Моему упрямому Чебуречку!».

И таких уникальных моментов было не счесть.

Каждое утро Глазкова просыпалась в ожидании маленького чуда, словно ребёнок в преддверии Нового года, и Борька непременно дарил ей его, наполняя ее восторгом, радостью и, конечно, любовью.

Оставаться равнодушной, когда любимый человек так старается, когда вкладывает душу и помнит все мелочи, было просто невозможно. И Алёнка таяла, расплывалась лужицей, готовая всё забыть и простить.

Надо признать, собственная мягкотелость обескураживала и бесила.

«Какого черта?!» — спрашивала Глазкова себя. — «Забыла, как он об тебя ноги вытер? Еще хочешь?».

Еще не хотелось. Она боялась вновь наступить на те же грабли и, наверное, поэтому цеплялась за отношения с Пашей. Причем, чем больше тосковала по Шувалову, чем больше нуждалась в нем, тем больше цеплялась. Вот такой вот замкнутый, непонятный круг, а точнее — болото, в котором Алёнка медленно, но верно тонула, не зная, что ей делать и как быть. Уступить казалось унизительным, да и Шувалов прощения больше не просил. Дарил подарки, делал сюрпризы — в общем, так или иначе о себе напоминал, но сам не появлялся. Ни разу за прошедший месяц!

Гладышев говорил, что они решают вопрос с Колей, и лучше сейчас лишний раз рядом с ней не светится, не подвергать ее опасности, но Алёнка знала, что, если бы Шувалов захотел, он бы нашел способ. Глазкова подозревала, что он просто-напросто манипулирует ей, ее чувствами. И самое паршивое, что у него это получалось.

Она скучала, она ждала его, думала о нем, боялась за него и злилась. Боже, как же она злилась! Эта злость рождала в ней протест и желание сделать все назло. И Алёнка делала, потом жалела, потом снова злилась и хваталась за голову, поражаясь самой себе. Вот, где черт сломал бы обе ноги и шею в придачу.

— Девочки, вы почему до сих пор не за работой? До конкурса считанные дни, а вы прохлаждаетесь. Давайте, марш в аудиторию! — врывается в ее невеселые размышления строгий голос Нины Степановны.

Алёнка вздрагивает и, резко обернувшись, натыкается на ледяной взгляд матери Звягина. Надеяться, что она не видела Борькины послания не приходится. Наверняка уже кто-то из девчонок доложил. Не то, чтобы Алёнка чего-то боялась, но поселившийся после первой Шуваловской выходки холодок в отношениях с Ниной Степановной, напрягал. Одно радовало — Звягина ничего не рассказала сыну, и Алёнка надеялась, что и сейчас не расскажет. Она со спокойной душой отправилась работать над коллекцией, не подозревая, что «Аннушка уже разлила масло».

На следующий день Паша забрал ее из университета и вроде бы ничего не предвещало неприятного диалога.

— Привет! Как день прошел? — начинает Звягин стандартно и, как всегда, не дожидаясь ответа, тянется за поцелуем. Алёнка хоть уже и привыкла к этой его манере перескакивать с пятого на десятое, а все равно едва сдерживает раздражение.

Благо, целуется Паша хорошо, что хоть как-то примиряет с перспективой полуторачасовых, разговорных прыжков с шестом.

Алёнка усмехается своим мыслям и концентрируется на приятном.

Целуя ее, Паша не торопится, чувственно ласкает языком Алёнкины губы, рот, постепенно переходя на шею, спускаясь все ниже и ниже, ловя кончиком языка россыпь колких мурашек на Алёнкиной коже.

— Какая ты у меня сладкая. Хочу тебя, как ненормальный, — шепчет он, медленно скользя горячими ладонями по ее ногам, упакованным в тонкий, чёрный капрон. — Поехали ко мне, Алёнка?

— Паш…

— Поехали, малыш, тебе будет хорошо.

Он потирает ее между ног через колготки и влажные трусики. Алёнка судорожно втягивает густой воздух. Ей нравится исходящий от Звягина запах сигарет, смешанный с ненавязчивым парфюмом, нравятся его откровенные ласки. Они вызывают в теле закономерную истому и возбуждение, однако зайти дальше она не то, чтобы не готова. Просто ей не до того, не получается полностью отдаться процессу.

Конкурс на носу, на учебе запары, да и просто состояние непонятное, нервное.

Возможно, и стоило бы отвлечься от всего этого, расслабиться, но не заставишь же себя. Сквозь дурман желания то и дело прорывается какая-то чушь: перешить замок на платье номер три, пересдать контрольную до шестнадцатого по истории России, добавить выточки на юбку номер семь, найти помаду цвета морской волны для образа номер четыре, не забыть отдать конспекты Таньке Сорокиной, купить новый распарыватель швов… и все в таком обыденном, немного невротичном духе. Какой уж тут секс?

Наверное, поэтому Пашины поцелуи с каждым разом становятся все горячее и настойчивее. Звягин ведь не дурак, все чувствует, чувствует ее невовлеченность. И его это, естественно, злит.

Вот и сейчас он все чаще дышит, движения становятся более резкими. Кажется, ещё чуть-чуть, и он просто-напросто опустит Алёнкино кресло, и трахнет ее прямо здесь — в машине посреди проспекта.

Если честно, у Алёнки даже проскакивает дурная мысль — да и пусть. Настолько она устала чувствовать это незримое давление, что проще уже переспать, чем в очередной раз неловко объясняться.

Да — да — да, идиотизм чистейшей воды, ей смело можно крутить у виска. Самой и смешно, и плакать хочется.

Татка наверняка бы спросила: «А к чему, собственно, такие жертвы? Почему не закончить отношения, от которых больше напряга, чем пользы?».

Будь все так просто Алёнка, конечно же, ни минуты не раздумывала бы, но она сама себя загнала в ловушку и теперь боялась, что выбраться без потерь не получится.

Вполне вероятно, что Нина Степановна, фанатично обожающая своего сына, начнет вставлять палки в колеса. Она уже сейчас косит недобрым взглядом, а если еще решит, что Алёнка променяла ее ненаглядного сыночка на кого-то другого в виду Борькиных сюрпризов, то пиши «пропало». А Глазкова столько сил вложила в этот конкурс, такие надежды на него возлагала, что не готова была все похерить из-за глупого стечения обстоятельств. И хотя ее коробило от столь меркантильных рассуждений, и она страшно жалела, что не послушала Татку в свое время, и не взвесила все должным образом прежде, чем начать отношения с Пашей, все же рисковать сейчас и сливать весь свой труд в унитаз не видела смысла.

— Малыш, ау, ты опять где-то летаешь, — отстранившись, журит ее Паша. Вроде бы ласково, но с претензией. Алёнка, встрепенувшись, краснеет.

— Прости, пожалуйста, просто устала, а еще столько задали и…

— И я так понимаю, ко мне ты не поедешь, — раздраженно подытоживает Звягин, хотя у Алёнки и в мыслях не было подводить все к этому.

— Ну, если это все, что тебя интересует, то да, — холодно отрезает она, задетая его грубостью. Паша, поморщившись, недовольно поджимает губы и, молча, выруливает с университетской парковки.

— Есть хочешь? В «Тонере» хороший шашлык, — спрашивает он спустя несколько минут, как ни в чем не бывало, чему Алёнка в принципе рада. Выяснять отношения, тем более, в таком ключе ей совсем не хочется.

— Нет, не хочу, домой надо…

— Все равно заедем, мне надо там с одним типом пересечься, — ставит ее Звягин перед фактом и, закурив, включает музыку. У Алёнки вырывается невольный смешок.

В последнее время она стала замечать, что Пашу не особо-то заботит ее мнение и в разговоре все чаще проскакивает нечто снисходительно — насмешливое, будто она неразумный, глупенький ребенок. Конечно, двенадцать лет разницы в возрасте не выкинешь в окно, но все же Алёнка не считала это поводом относится к ней, как к какой-то дурочке.

— Как подготовка к конкурсу? — продолжает меж тем Паша задавать дежурные вопросы, даже не скрывая, что ответы на них ему глубоко фиолетовы.

— А что? Мама не рассказывает? — не в силах справится с раздражением, язвительно уточняет Алёнка.

— Мама-то рассказывает, но я подумал, может, ты сама захочешь. Что там у тебя за тайные поклонники нарисовались?

Что ж, этого следовало ожидать.

— Ну, на то они и тайные, — отшучивается Алёнка, однако, Паше, как оказалось, не смешно.

— Алён, я серьезно. Почему ничего не рассказала?

Начинается…

— О, господи! Нашел, что обсудить. Если я буду рассказывать про всех, кто пишет какую-то фигню на асфальте… — пытается она свести эпизод к не стоящей внимания мелочи, но видимо, Нина Степановна хорошо постаралась, описывая сыну происходящее.

— Я похож на дурака? — обжигает он холодным, проницательным взглядом, от которого Алёнке становиться не по себе.

— Я не пойму, в чем проблема? Ты ревнуешь что ли? — смеется она нервно, не зная, что еще сказать.

— Причем здесь ревность? Мне просто не нравится, когда за моей девушкой таскается какой-то тип. Или, по-твоему, это нормально?

— Не нормально, но…

— Что «но»? Приятно? Тешит самолюбие? А может все гораздо серьезнее, и поэтому у тебя то «загруз по учебе», то ты «устала», то «не выспалась»? Мм? У тебя есть кто-то? — Звягин повышает голос, а у Алёнки мороз бежит по коже. Нет, она не боится, но ей все это ужасно неприятно.

— Ты бредишь.

— Неужели? Тогда в чем проблема каждый раз? Ты же не целка.

Обалдев от такой пошлой грубости, Глазкова вспыхивает спичкой.

— Останови машину, я выйду. Разговаривать в таком тоне не собираюсь.

— Ну, надо же, какие мы нежные, — ухмыльнувшись, иронизирует Паша, даже и не думая, выполнять ее требование. — Так кто этот недоделанный романтик?

— Я тебя попросила остановить машину.

— А я тебе вопрос задал! Отвечай! — рычит он, уже по-настоящему пугая.

Не видя смысла продолжать этот диалог, Алёнка дожидается, когда Паша остановится на светофоре, и выскакивает из машины.

— Ты охерела? — несется ей вслед. — Вернись сейчас же!

Звягин еще что-то кричит матом, но Алёнка уже не слушает, спеша, поскорее скрыться во дворах. Ее трясет от злости, и в то же время ей немного совестно, ибо претензии Паши не беспочвенны, как ни крути. Но опять же, претензии претензиям — рознь. А Звягинские звучат так, будто она ему рогов наставила.

Все-таки пора с ним заканчивать, а то несет их обоих куда-то совершенно не туда.

Зато как хорошо начиналось. И весело было, и легко, всегда находились темы для разговора. Звягин казался таким внимательным и обходительным. Не то, что сейчас… И куда только его обходительность подевалась? Понятно, что отношения не могут топтаться на одном месте и нужно вовремя переходить на новый уровень, иначе рискуешь столкнуться с нелицеприятными сторонами своего партнера, но нельзя же так вмиг поменяться? Хотя может оно и к лучшему. Чем раньше поймешь, с кем имеешь дело, тем меньше разочаруешься в будущем.

Такие мысли бродили у Алёнки в голове, пока она добиралась до дома. Настроение было ни к черту, еще и дождь пошел, и она промокла до нитки. Хорошо, что родители уехали к бабушке, а то бы мама сразу начала сходить с ума и завалила бы вопросами, а Алёнке ничего рассказывать не хотелось. На нее вообще навалилась какая-то апатия, даже с Таткой не было желания обсуждать происходящее.

Проспав до вечера, она кое-как заставила себя подготовиться к занятиям, а ближе к ночи-таки позвонила Романчук и позвала к себе ночевать.

Подруга на удивление примчалась быстро, во всяком случае, когда раздался звонок в дверь, Алёнка думала, что это Татка.

— Боря, — выдыхает она одними губами, открыв дверь. При виде Шувалова сердце делает кульбит и начинает, как сумасшедшее колотится от радости.

Глазкова смотрит на него — родного, любимого, живого и невредимого, и едва сдерживается, чтобы не бросится на шею, и в тоже время не надавать пощечин. Она так соскучилась, так истосковалась, так боялась за него все эти недели, а он вместо того, чтобы хоть раз сообщить, что у него все в порядке, устроил какие-то шпионские игры, сводя ее с ума, а теперь вот явился, как ни в чем не бывало, и думает, он будет прыгать от счастья?

— Собирайся, поехали.

— Что? — вырывается у нее ошарашенный смешок. — Ты в себе вообще? Являешься под ночь…

— Джима машина сбила. Я не знаю, в каком он состоянии, надо быстрее ехать.

Шувалов еще что-то говорит, а у Алёнки ноги подкашиваются, внутри все леденеет и начинает дрожать от шока, и ужаса. Перед глазами стоит Ушастик на обледенелой лавке с глазами, полными надежд, и Глазкова не может сдержать слез.

Господи, она ведь за последние полтора месяца даже ни разу не спросила, как он поживает, все ли у него хорошо! Настолько зациклилась на своей дурацкой обиде, мести, на этом идиотском конкурсе, что от всего отгородилась и от всех. И чем она после этого лучше Шувалова?

— Боря, что мы будем делать? — плачет она навзрыд, комкая подол ночной сорочки. Алёнка не помнит, как надевала поверх нее пальто, как садилась в машину. Все, будто в тумане.

Шувалов говорит что-то утешающее, нежно сжимает ее руку в своей, периодически целуя, а ей только хуже. К концу пути она почти ненавидит себя и не сразу понимает, где они. Улица в тусклом свете фонаря кажется знакомой и слегка запущенный дом тоже. Только, когда Шувалов распахивает перед ней ворота, она узнает веранду, которую мечтала выкрасить в голубой цвет и пить на ней летом чай.

Господи, это же их домик мечты…

Алёнка уже хочет спросить, что это значит, но тут из будки вылезает Джим и, радостно виляя хвостом, бросается к ней.

Остолбенев, Глазкова смотрит во все глаза то на него, то на Борьку, и начинает задыхаться.

— Шувалов… ты… ты… охренел?!