Глава 48

— Спасибо, дорогой, — сладко улыбнувшись, льнет Глазкова к Павлику и чувственно целует, отчего охреневает не только Шувалов, но и сам «дорогой».

Пожалуй, Борька посмеялся бы, прекрасно понимая, что это спектакль для одного зрителя, да только ему совсем не смешно.

Глазкова, будто запоздало дает ответ на его собственнические заявления:

«Нет тут ничего твоего, Боречка. Ни грамма, ни капельки!». И он ее почти ненавидит за это. Смотрит, а перед глазами кровавая пелена.

Как только держится, откуда силы берутся, терпение? Сам не знает. Руки в кулаки сжимает, зубы до скрипа, а самого трясет от ревности. Он и подумать не мог, что свою женщину сможет с другим видеть. Это же, как ножом по горлу, по сердцу. Пара секунд, а ему кажется, он кровью истек.

«Что же ты творишь, Лёня, что делаешь? Я же убью, не выдержу!» — хочется ему заорать ей в лицо, а потом прижать к себе и не отпускать. Никогда не отпускать. Будь его воля, зачистил бы всех по периметру, чтоб никто и на пушечный выстрел к ней не подошел, но он знал, если позволит эмоциям взять верх, выставит себя полным кретином, и на этом все закончится.

Нельзя сейчас с ней так. Не поймет, не оценит, только еще больше отдалится, а ему бы хоть на миллиметр ту пропасть, что есть сократить. Хотя резонный в данных обстоятельствах вопрос: «зачем?» маячит назойливой мухой на периферии, да и гордость, чтоб ее! Взбрыкивает, ярится, будто необъезженный конь, на которого накинули узду.

Уйти бы, хлопнуть дверью, а лучше вообще не встречать никогда эту стерву черноглазую, но чувства к ней, как ни странно, оказываются сильнее. Поэтому неимоверным усилием воли, сходя с ума от ревности, Борька сдерживает свой крутой нрав.

Чего ему это стоит, одному богу известно. Благо, агония не продлилась долго. Видимо, Глазкова каким-то чудом поняла, что Шувалов на пределе, и отступила.

Защебетала что-то смущенно, засобиралась, то и дело поглядывая в его сторону. Видимо, не понимая реакцию.

«Что, Чебуречик, села в собственную лужу?» — так и крутится у Шувалова на языке. Ему очень хочется утереть ей нос напоследок, и когда Павлик, дабы не толпиться в маленькой прихожей, выходит на лестничную площадку, Борька не упускает шанс.

Подхватывает с вешалки ее куртку и, помогая надеть, насмешливо шепчет, нежно поглаживая хрупкие плечи:

— Как-то тухленько ты его благодарила, без огонька. А ведь человек старался, целую клумбу припер. Может, останешься, я тебе напомню, как ты умеешь?

Глазкова на мгновение замирает, а потом медленно повернувшись, одаривает акульей улыбкой.

— Не волнуйся, у меня впереди вся ночь, чтобы отблагодарить с огоньком, как я умею.

Покачивая бедрами, она направляется к двери, а Шувалов тяжело сглатывает острый ком. От желания запереть ее в квартире и никуда не отпускать, под кожей начинает зудеть.

— Клумбу забыла, — в очередной раз пересиливая себя, бросает он напоследок. Глазкова обжигает его недовольным взглядом и закатывает глаза, возвращаясь за корзиной.

— Ты ведешь себя мелочно, тебе не идет.

— А тебе идет прыгать от одного мужика к другому?

Алёнка бледнеет, будто он ей влепил пощечину, но ничего не говорит, просто хлопает со всей дури дверью и, стуча каблучками в подъезде, спешит к своему Павлику.

Борька смотрит невидящим взглядом на стеганую обивку двери, и ему хочется волком завыть.

Никогда еще на душе не было так погано, так невыносимо тошно. Хотелось догнать, упасть на колени и сопливо просить, чтобы не уходила, не оставляла его с этой выедающей нутро ревностью, гадкими предположениями и догадками, не поступала так с ними обоими. Он же с ума сойдет. Уже сходит. Представляет, как она будет колокольчиком смеяться не с ним, как ее будут целовать не его губы, как она будет стонать не для него, и ему хочется сдохнуть.

— Сука! — кулаком по стене, отчего по всей квартире разносится гул, а на пол осыпается штукатурка.

— Твою мать, Боря! Ты мне так всю хату разнесешь! — вылетает Гладышев из спальни и, оценив обстановку, с тяжелым вздохом резюмирует. — Че, совсем хреново?

— У тебя водяры случаем нигде не завалялось? Нажраться хочется.

— Не, эти прихлебаи, как саранча: все сожрали, еще и плед утащили.

— Ну, вот будешь знать, как сброд всякий в дом тащить.

— Угу, буду. Пошли, в магаз что ли метнемся.

— А тебе зачем? — в момент вспомнив, с какой целью он здесь, включает Борька строгого надзирателя.

— Да не напрягайся ты так, бухать с тобой не буду. Набухался на три жизни вперед. Просто прогуляться хочу, да молока топленого, — Гладышев чуть ли не мечтательно прикрывает глаза, а Борьке становиться смешно.

— Ну, пошли, козленочек, купим тебе топленого молочка.

— Я на тебя завтра посмотрю…

Так, подкалывая друг друга, ребята идут до магазина. Борька покупает себе две бутылки коньяка, чтоб «анестезия» наверняка подействовала, а то ведь наворотит дел.

Внутри кипит, как в адском котле, того и гляди, не выдержит, сорвется, как оголодавший пес с цепи и помчится искать Глазкову. А если найдет, от Павлика мокрого места не оставит, да и ей, скорее всего, шею свернет. Руки так и чешутся.

Вообще он бы сейчас с удовольствием подрался, пар выпустил. Ну, или на худой конец трахнул кого-нибудь. Точнее, не кого-нибудь, а Алёнушку, чтоб ей пусто было. Ох, как бы он ее трахнул сучку упрямую! Ног своих длиннющих не собрала бы.

Усмехнувшись, он выходит из магазина и, будто в ответ на его недавние желания, перед ним тормозит мерс с Колькиной братвой.

— Опаньки, вот это встреча на Эльбе! — щерится какой-то качок, выходя из машины.

— Ну, че, Шува, допрыгался? — вторит ему его дружок с опухшей, видимо, после хорошей гулянки, рожей.

Через минуту Шувалова медленно окружают кольцом, и он понимает, что и правда допрыгался. Теперь месяц в больничке точно обеспечен, а за этот месяц он окончательно упустит Алёнку. От этой мысли такая злость берет, что уже не думая ни о чем, Шувалов бросается первым в драку, вырубая с одного удара рядом стоящего бугая. И начинается замес.

— Мочи суку! — кричат Колькины шестерки, налетая всей гурьбой. И замочили бы, запинали толпой, как бы Шувалов не отбивался, но тут позади раздается выстрел, и все замирают в нелепых позах, лихорадочно оглядываясь вокруг.

К счастью, долго гадать, кто пальнул, не приходится.

— А ну, разошлись, черти, пока я вас тут всех не перестрелял к ебаной матери! — направляя дуло пистолета по очереди на каждого из Колькиных быков, спокойной приближается Гладышев с пакетом топленого молока под мышкой. — Все нормально? — одними губами Борьке.

Шувалов кивает, и они начинают медленно отступать.

— Щас, если кто в нашу сторону дёрнется, отвечаю, прострелю тому ногу! — предупреждает Олег, пятясь спиной за угол магазина.

Стоит им с Борькой за него завернуть, как они срываются с места и бегут со всех ног. Гладышев, еще недавно дышащий на ладан, мчит, как сумасшедший. Борька, едва сдерживая нервный смех, кое-как за ним поспевает.

Добежав до набережной, его таки прорывает.

— Не, ты видел их рожи?! — фонтанируя восторгом, хохочут они, без сил падая на ближайшую лавку, давая горящим легким остыть.

— Так, конечно, вышел такой Ван Дамм со стволом наперевес, я и сам охерел. Это тот, который я подогнал на днюху?

— Ага, тот. Да я, как чуял, что на какую-нибудь фигню нарвёмся. Хорошо, что догадался взять, а то бы щас нас с асфальта соскребали.

— Повезло, — тяжело вздыхает Борька и только сейчас замечает, что пакет весь разорван и от бутылок коньяка остались лишь осколки. — Блин, из-за этих мудил коньяк похерил.

— Ну, ниче, здоровее будешь, — философски замечает Олег и, подмигнув, протягивает пакет топленого молока. — На, накати за чудесное спасение.

Борька усмехается и, оторвав зубами уголок, осушает пол пакета.

— Не, ну ты — наглая морда: тебе палец, а ты руку по локоть, — возмущается Гладышев. Борька ржёт.

На набережной они сидят до наступления сумерек, а потом по дворам и закоулкам возвращаются в Гладышевскую квартиру.

— Слушай, Борян, ну это не дело. Надо решать проблему. Не будешь же вечно шкерится, — озвучивает Олег Борькины мысли. — Надо либо переезжать, либо…

— Не, переезжать — не вариант. Я Алёнку не брошу, — отрезает Шувалов, ставя чайник на плиту.

— Тогда что? — садится Гладышев за стол.

— Есть одна идейка, но помощь Михиных пацанов нужна, а я не уверен, что согласятся.

— Почему?

— Рискованно очень. Можно по полной влететь и без башки остаться.

— Ну, ты так и так рискуешь без нее остаться, так что рассказывай.

— Да там все просто. Колина братва никак не может поделить территорию с Ленинскими, ну и у них периодически стычки случаются, но пока сохраняют нейтралитет, силы копят…

— Хочешь их стравить? — сразу схватывает Гладышев.

— Ну, да. Можно по тихой бомбить каждого и валить то на одного, то на другого.

— Слушай, добро. Пацанам понравится, а то надоело по мелочевке перебиваться. А так пока эти грызутся, у нас есть шанс себе все прибрать.

— В смысле? — замерев, вперяет Борька настороженный взгляд в друга.

— В прямом, Борь. Или ты собираешься на заводе за три копейки ишачить? Я, лично, наишачился, все себе к ебеням отморозил.

Гладышев раздраженно откидывает салфетку и откидывается на диванчике, а Борька, облокотившись на кухонный остров, с шумом втягивает воздух.

Хотелось бы ему сказать, что он больше во всю эту около криминальную муть ни ногой, что как-нибудь сам тихой сапой. Но не было у него ни стартового капитала для «тихой сапы», ни образования, ни каких-то ярких талантов, зато перед глазами живо стояла Алёнка, целующая своего разряженного Буратинку, и Борька понимал, нет у него времени сопли жевать. У Павлуши и без того фора лет так в десять. Догонять надо.