Глава 47

Что сказать?

Лихо. Как серпом по известному месту. Но самое поганое, что правдиво от начала и до конца.

Конечно, можно было возразить, мол, «я тебе ничего не обещал», и все в таком чисто-мудачном духе. Вот только мамка с папкой Шувалову с малых лет вдалбливали простую и понятную вещь — мужик должен не пустым трёпом заниматься и обещания раздавать, а отвечать за то, что делает. Чтоб не сказали однажды, как Алёнка ему сейчас, что Боря Шувалов — фуфло.

Как теперь быть? Мямлить, что хотя бы раз ошибается каждый?

Так себе оправданьеце. Да и оправдываться на самом деле не хочется.

Жалко это и тупо бессмысленно. Чего оправдываться, если уже накосячил?

Однако, что-то говорить и делать надо. Вопрос только — что? Шувалов понятия не имеет, и от этого на душе паскудно до невозможности.

Одно дело, обида, гордость — на них бы Борькиного напора хватило с лихвой, а вот доверие… Как его вернёшь? Это же не два пальца об асфальт, скорее — как оживить мертвое. Если у кого и получались такие чудеса, так его же потом за это на кресте и распяли.

Быть распятым Борьке, конечно, не хотелось, но и терять Глазкову тоже.

Шувалов смотрел на неё и отчетливо это понимал. С него, будто шоры спали, и он не мог оторвать взгляд. Всё в Алёнке завораживало: каждый жест, каждое слово, голос ее низкий с бьющей по нервам, сексуальной хрипотцой, искрящаяся бенгальскими огоньками энергия и даже эта неподдельная, обжигающая злость.

Борька жадно вдыхал заполнивший кухню запах терпко-пряных духов и хмелел, глядя в черные, как горький шоколад, глаза.

В них буря, а у Шувалова буря внутри. Бушует, рвётся наружу, накрывая с головой злостью от бессилия и в то же время радостью, что снова увидел, снова поговорил, снова коснулся, пусть даже и мимолетом.

Конечно, ему этого ничтожно мало, хочется больше. Хочется Глазкову всю. Себе. Чтоб, как две недели назад, только его и ничья больше. И, черт возьми, так оно и будет, иначе его слово в самом деле ничего не стоит. А это, вопреки произошедшему, не так. От своего Шувалов никогда не отступал и не отступит, а Алёнка, она — его. На все сто его. Из девчонки в девушку превратилась на его глазах, с ним стала женщиной, но главное — была настолько родной, понятной, что Борьке казалось, будто он в нее, как в зеркало смотрится.

Смелая, отзывчивая, с прекрасным чувством юмора, четкой позицией, правильными принципами и несгибаемым стержнем. Такими девчонками, как верно подметил Гладышев, не разбрасываются. И, перечитывая в деревне переписку с ней, Шувалов в этом убеждался раз за разом. Его Глазкова человек. Та самая, что, как говорится, с которой и поговорить, и посмеяться, и помолчать. С ней все становится особенным, жизнь наполняется красками, мечтами, энергией, силой. И он будет последним дураком, если все это упустит. Дураком быть Борька больше не хотел, а потому готов был воевать, глотки грызть, если понадобится.

— В любом случае это уже все неважно. У меня есть парень, — будто читая его мысли, продолжает Алёнка стоять на своем. Шувалов усмехается. Вот ведь упрямая коза! Мочить будет до талого.

— Это тот, которого ты знаешь от силы неделю? — насмешливо уточняет, ничуть не сомневаясь, что вся эта история с Павликом — не более, чем провокация.

— Это тот, с которым у меня всё серьезно, — следует раздраженный ответ.

Глазкова, обойдя стол, снимает закипевший чайник с плиты и разливает кипяток по кружкам.

— Мм… А «все серьезно» — это типа свадьба, дети — все дела? Или что это значит? — продолжает Шувалов выводить Алёнку на эмоции. Однако, она лишь делано улыбается краешком губ и, сделав неторопливый глоток чая, холодно припечатывает:

— Это значит, что я тебя больше не жду, Шувалов.

Она со значением смотрит ему в глаза, а он вспоминает их совместную ночь и все прекрасно понимает.

В груди болезненно сжимается и на мгновение, кажется, будто вместе с его замершим пульсом замирает весь мир. Глазкова, скорее всего, блефует, а ему все равно нечем дышать. От одной лишь мысли, что она в пылу обиды могла переспать с этим Пашей, убивать хочется. Он бы наверняка сорвался, если бы не знал, что она так не поступит. И нет, не с ним. С собой. Прежде всего, с собой. Она себя слишком ценит, чтобы назло ложится под первого встречного. Если ради чего Алёнка и готова поступиться принципами, и достоинством, так только ради глубоких чувств. Опять же, до определенного предела. Чем, собственно, и брала, восхищая Шувалова, и вызывая у него глубочайшее уважение. Поэтому, что-что, а вся эта скотская, истеричная дурь точно не про нее.

И вроде бы умом Борька это прекрасно понимает, а все равно откуда-то из потаенных глубин огненным змеем поднимается ревность, опаляя нутро до мучительных язв.

Пусть до секса у Глазковой с ее Павликом пока не дошло, но не факт, что не дойдет. Они ведь видятся, общаются, целуются. И Борька даже не сомневается, Павлуша морозиться долго не станет, наверняка уже клинья подбивает так и сяк, распускает ручонки, касается ее, ласкает, обхаживает…

От промелькнувших перед мысленным взором картинок у Шувалова невольно сжимаются кулаки, дикая злость накрывает с головой вкупе с чем-то первобытным, варварским.

Ему больно и, если честно, задевает за живое, что Глазкова вот так — с лёту нашла, кем его заменить. Понятно, что у нее обида, он сам через это прошел, но все же… Будь на ее месте другая девушка, та же Машка послал бы без сожалений, что, собственно, он и сделал, а вот Глазкову почему-то не может, хотя очень хочется по-детски спросить: «А как же любовь, о которой ты шептала две недели назад?».

Но он, естественно, не спросит, ибо, взрослея, начинаешь понимать, в любви не бывает каких-то единых схем и лекал, зато в ней бывает вопреки. Вопреки гордости, вопреки ревности, принципам и даже самой любви. Вот и у них с Алёнкой, у каждого свое «вопреки». Чье окажется сильнее, время покажет. Но Шувалов для себя окончательно решил — Глазкову он никому не отдаст. По крайней мере, до последнего не отступит.

Правда, как это все облечь в слова, так, чтобы не слишком пафосно и смехотворно звучало, он не знает. Точнее, знает, но не признаешься же в чувствах с ходу, ситуация как-то не особо располагает.

— Что, так и будешь молчать? — видимо, потеряв терпение, прерывает Глазкова затянувшуюся паузу.

— А что сказать? — разыгрывая невозмутимость, пожимает Борька плечами. — Парень не стенка. Тем более, тот, с которым мифический секс.

— Мифический? — вырывается у Алёнки смешок. Но прежде, чем она начнет с пеной у рта доказывать обратное, Шувалов расставляет все точки над «ё»:

— Без разницы. Я от своего не отступлю при любых раскладах.

— А тут есть что-то твое? — прекрасно поняв, что он имеет в виду, вкрадчиво уточняет Глазкова.

— А разве нет?

Да, нагло, пошло и вообще из эпохи мамонтов, но главное, что его Алёнке, как и всякой женщине, нравится. Нравится, что он готов за нее бороться, готов ее покорять, а не забивает болт, зная, что кругом полно девок посговорчивее. В конце концов, каждая хочет быть одной на миллион, а не одной из этого безликого множества. И его Алёнка, несмотря на обиду, не исключение.

Она хоть и закатывает глаза, а все же головой качает с улыбкой, наверняка собираясь ответить что-то едкое. Увы, раздаётся звонок в дверь.

Шувалов резко переводит взгляд вглубь коридора, гадая, кто это может быть. Вроде бы Гладышев никого не ждал.

Может, люди Коли? — проскакивает шальная мысль, от которой внутри холодеет. Только страшно Шувалову отнюдь не за себя. Занятия борьбой и дворовые стычки приучили не бояться боли, да и дурь глушила инстинкт самосохранения, а вот близких не уберечь было смерти подобно. Внутренности мгновенно жгутом скручивает, а в голове лихорадочным калейдоскопом: «Что делать? Куда Глазкову прятать, куда полудохлого Гладышева? Боец из него нынче никакой, еще и замок на двери хлипенький. Раз ударишь и привет…»

Пока Борька размышляет обо всем этом, Алёнка спешит в коридор.

— Сдурела? Может, это Колькины быки, — перехватывает он ее, когда она, даже не взглянув в глазок, начинает открывать дверь.

— О, Господи! У тебя что, паранойя?! Никакие это не быки, — отрезает Глазкова и, оттолкнув его руки, открывает дверь.

Наверное, если бы сюда ворвались люди Коли и с ноги зарядили Шувалову в голову, он бы меньше удивился, чем при виде Павлика с улыбкой в тридцать два и корзиной белых роз.

— Привет, я не рано? — быстро оглядевшись, заходит он в квартиру, не дожидаясь приглашения.

— В самый раз, — улыбается Алёнка и, кивнув на корзину, кокетливо уточняет для проформы. — Это мне?

— Нет, твоему знакомому, а то он как-то недобро смотрит, — кинув мимолетный, но острый взгляд на Борьку и, едва заметно поздоровавшись, с улыбкой вручает Звягин розы.

Алёнка хмыкает, зарываясь носом в белые лепестки, а Шувалов выдавливает из себя кривую усмешку, больше похожую на оскал.

Столкнуться с Алёнкиным хахалем нос к носу он, однозначно, не готов. С мыслью-то, что он вообще у нее есть, до сих пор не сжился, а тут тебе наглядное пособие, да еще такое… Одетое с иголочки, выглаженное, выхоленное, в пальто и начищенных до зеркального блеска, дорогих туфлях.

Не Павлик, а мечта любой постсоветской девчонки, знающей, что такое повальная безработица и безденежье, когда готов на все, лишь бы хоть ненадолго вырваться из беспросветного болота нищеты и безнадеги, не то, что замутить с молодым, перспективным и вполне себе ладным мужиком. (3303c)

Борька все это прекрасно понимает, как и то, что сам до «мечты» пока не дорос и конкуренцию составляет весьма сомнительную с материальной и матримониальной точек зрения. Обычный пацан: ни гроша за душой, ни маячащих на горизонте перспектив, только мечты, баранье упрямство да вагон нерастраченной энергии. Конечно, у него еще все впереди. Какие его годы? Но кому нужен журавль в небе, когда есть синица в руке? А, учитывая ситуацию в стране, и подавно.

Естественно, такой расклад сильно бьет по самолюбию, но в то же время подстегивает, ибо есть одно маленькое «но», которое, как Шувалову кажется, перевешивает запах стабильной, сытой жизни, заполнивший тесную прихожую. И то, как Глазкова искоса поглядывает, проверяя реакцию, убеждает Борьку, сильно перевешивает.

Это успокаивает. Правда, буквально на несколько секунд.