Глава 46

— Ты чего тут застыла? — выходит Олег в коридор.

Он переоделся в спортивный костюм, болтающийся на нем, как на вешалке, и стал выглядеть еще «краше».

— Перевариваю происходящее, — не скрывая иронии, признается Алёнка. Гладышев хмыкает и насмешливо интересуется:

— И как?

— Да никак, — открещивается Глазкова. Рассказывать, какой у нее внутри раздрай, не хочется. Понятно, что Олег, помирившись с лучшим другом, теперь при любых раскладах будет на его стороне. И следующая фраза это только подтверждает.

— А он, между прочим, одумался…

— Рада за него.

— Да брось, — закатывает Гладышев глаза с таким видом, будто она тут себе цену набивает.

— Уже! — все-таки взбесившись, отрезает Алёнка, давая понять, что никому не позволит переходить границы. Олег четко улавливает ее категоричный настрой и меняет тон.

— Уверена?

Глазкова хмыкает.

Если бы! Но одно знает точно.

— Я больше не хочу ждать очередного разочарования.

— Вот что-что, а разочаровать он теперь не должен, — со всей серьезностью заверяет Гладышев.

У Алёнки вырывается невольный смешок. Хотела бы она верить, но…

— Я себе это каждый раз говорила, а потом поняла, что так и превращаются в тряпку: теряют самоуважение, достоинство, себя, — признается она с горькой усмешкой.

Олег тяжело вздыхает, а Алёнка, неловко улыбнувшись, спешит сменить тему.

— Ладно, давай, лучше о тебе поговорим.

— А что обо мне говорить? Побуянил да успокоился. С кем не бывает? — старательно разыгрывает Гладышев невозмутимость, отчего у Алёнки аж зубы сводит.

— Не прикидывайся шлангом! — сверлит она друга строгим взглядом. — Сдурел что ли, так пить?

— Вот ты только не начинай. Борьки за глаза хватает, — поморщившись, отмахивается он.

— Ой, смотрите-ка, хватает ему! Ничего, послушаешь, не переломишься.

Гладышев тяжело вздыхает.

— Ну, если только лёжа, — словно делая великое одолжение, соглашается он, на что Алёнка закатывает глаза.

— Да хоть стоя на голове, — оставляет она последнее слово за собой.

Они идут к Олегу в спальню, где он, завернувшись в тридцать три одеяла, покорно выслушивает Алёнкины нравоучения.

До прихода Борьки ребята успевают обсудить последние новости, планы на жизнь и просто поговорить по душам. Вскоре Гладышев выдыхается и откровенно клюет носом. Алёнке ничего не остается, как дать ему возможность нормально поспать, хотя оставаться с Шуваловым один на один, смерть, как не хочется. Не знает Глазкова, как себя с ним вести: что говорить, что делать. Эмоции душат, и лезет какая-то ерунда, от которой хочется сквозь землю провалиться. Уйти бы, пока не поздно, но… Это проклятое «но»!

Алёнка нервно меряет шагами гостиную, размышляя, как лучше поступить, но входная дверь открывается, отрезая пути к отступлению.

— Где Олег? — первое, что спрашивает Шувалов, заходя в прихожую с двумя пакетами продуктов. Он весь промок и явно замёрз. Алёнка неосознанно тянется к нему, чтобы помочь снять промокший анорак, но вовремя тормозит себя.

— Уснул, — подхватив пакеты, спешит она скрыться на кухне, чтобы Борька не заметил ее дурацкого порыва и смущения, раскрасившего щеки в пунцовый цвет.

Что за напасть? Ее раньше и то так не колбасило.

— Ты зачем сумки схватила? Я бы донес, — не давая ни секунды передышки, заходит Шувалов в кухню.

— Мне не тяжело, — отвернувшись, принимается Алёнка суетливо разбирать пакеты, чтобы хоть чем-то занять себя и скрыть нервозность. Но увы, не помогает.

— Чай или кофе? — раздается за спиной, будто само собой разумеющееся, вызывая очередную вспышку злости.

— Ничего, — отрезает Глазкова.

— Значит чай с ромашкой, — следует насмешливый ответ. Шувалов ставит чайник на плиту и, как ни в чем не бывало, достает из шкафа две кружки. Это доводит до бешенства.

— Слушай, че те надо? — не выдержав, резко поворачивается Алёнка, вперяя в Шувалова горящий взгляд. — Реально думаешь, я на это поведусь?

Борька хмыкает и нахально парирует:

— А ты не ведешься?

— Ага, прямо голова кругом, Шувалов.

— Ну, голод не тетка, Алён, — многозначительно подмигнув, острит он и, выложив на тарелку еще теплые чебуреки, кивает. — Давай, налетай, щас чаю налью.

У Глазковой вырывается смешок. В нос ударяет густой, чебуречный дух, и в животе начинает урчать. Алёнка краснеет.

— Ты тупой или прикидываешься?

— Тупой. Прикидываюсь, — с улыбкой соглашается Борька, разливая заварку по стаканам. Алёна смотрит на него и ей хочется заорать от бессилия, как маленькой или выплеснуть этот проклятый чай Шувалову на голову, чтобы прекратил свои насмешки. Она столько слез пролила, а ему смешно…

— Короче, — втягивает Алёнка с шумом воздух и холодно резюмирует, — не знаю, чего ты добиваешься, но давай, чтобы не тратить ни мое, ни твое время, сразу расставим все точки над «i».

— Расставляй, только в прикуску с чебуреком.

Это шутливое замечание становиться последней каплей.

— Да иди ты к черту! — психанув, срывается Алёнка с места, но Шувалов тут же бросается наперерез.

— Алён, постой! — перехватывает он ее у двери.

— Не трогай меня! — отшатывается она, словно от огня, а у самой сердце: «тук-тук-тук».

— Извини! Я просто… — Шувалов смущенно отводит взгляд, а потом, как на духу признается. — Очкую я, Алён, вот и несу всякую херню.

На мгновение у Алёнки внутри екает, но она тут же берет себя в руки.

— Так может тебе не париться, а? — предлагает грубо. — Оставь уже меня в покое.

Борька хмыкает.

— Не могу.

— Неужели? — продолжает Глазкова язвить. — А чего это вдруг?

На мгновение повисает какая-то оглушительная тишина. Шувалов, поморщившись, тяжело вздыхает.

— Алён, давай обойдемся без киношного трёпа. Я понимаю, ты на меня в обиде и тебе хочется отыграться…

— Ты меня, наверное, с собой путаешь. Я не отыграться хочу, Шувалов, а отвязаться от тебя!

— Да? А две недели назад говорила, что любишь.

Что сказать? Удар под дых.

И почему Шувалову нужно быть таким прямым, как рельса? Ведь ни грамма деликатности и такта! Конечно, надо бы уже к этому привыкнуть, но Глазкова никак. Снова теряется. Она ведь и самом деле любила, а главное — и сейчас любит. Так сильно любит, что внутри огнём горит от того, что не может простить.

— Две недели назад, я тебя не знала, — единственное, что получается выдавить. Горло сдавливает, будто удавкой, горечью и колючей, как февральский снег, обидой, и кажется, ещё чуть-чуть и она потечёт по щекам. Особенно, когда Шувалов вот так смотрит в глаза и тихо возражает:

— Знала. И знаешь, как никто. Послушай, Алён…

Он делает шаг навстречу и протягивает руки, чтобы коснуться ее, а Глазкову паникой, будто кипятком ошпаривает.

— Нет, не надо вот этого! — отшатывается она, едва не ударившись головой об стену.

— А что тогда надо? — понижая голос до шепота, не сдаёт Борька позиций. Он подходит почти вплотную, и Алёнка начинает гореть.

— От тебя ничего! Я уже, кажется, сто раз сказала, — отрезает она, задыхаясь от волнения и злости. — Отойди от меня! — толкает она его в грудь, да только Борьке хоть бы хны.

Положив руки по обе стороны от Глазковой, заключает ее в своеобразный плен и продолжает гнуть свою линию:

— Ну, да сказала, только я ни хрена не понял. Что это за чушь про Скопичевскую? Давай уж проясним.

— Убери от меня свои руки для начала, — не в силах выдержать его близость, вырывается-таки Алёнка и, отбежав за стол, хватается за предложенную тему, как за спасательный круг, — а про твою Скопичевскую…

— Она не моя.

— О, Господи! — закатывает Глазкова глаза, вот только внутри невольно разливается приятное тепло. — Окей, про не твою Скопичевскую. Так вот я уже все прояснила.

— Ну и?

Аленка делится их с Таткой предположениями, а у Шувалова брови ползут вверх.

— Охренеть не встать! — резюмирует он пораженно.

— А что тебя удивляет? По-моему, в ее стиле, — невозмутимо пожимает Алёнка плечами, хотя эта невозмутимость даётся ой, как непросто. До сих пор трясёт всю, как припадочную и тянет…

Тянет неудержимо. Прямо-таки напасть какая-то, которая невыносимо бесит и злит.

Шувалов же, будто специально подливает в этот бушующий костёр ещё больше масла.

— Ладно, с Машкой я позже разберусь. Давай сейчас по факту. Раз ситуация прояснилась…

— То что? Нормально типа всё? — взвившись, бросает Глазкова с вызовом. Борька на мгновение тушуется, но тут же возражает:

— Я не говорю, что нормально, но теперь ты хотя бы знаешь, что я не слился молча. Я писал. Мне было не все равно.

— Да, но это не отменяет то утро, — припечатывает Алёнка зло, и Шувалов вновь замолкает на несколько долгих секунд, чтобы после выдавить из себя очередное оправдание:

— Я и не пытаюсь. Просто…

— Что «просто»? — дойдя до точки кипения, повышает Глазкова голос. — Назови хоть одну действительно весомую причину, чтобы поступить так, как поступил ты! Всего одну, Борь, и обещаю, я пойму.

Она сверлит его требовательным взглядом, а он тяжело сглатывает и, играя желваками, отводит взгляд. У Алёнки вырывается смешок. Глаза печёт, а на грудь неподъемная тяжесть опускается.

— Вот видишь, — резюмирует горько.

— Алён, — с шумом втягивает Шувалов воздух, — я уже тысячу раз пожалел. В то утро… я не знаю… взыграло и…

— Взыграло? — усмехается она сквозь злые слезы.

— Прости меня! — поморщившись, словно ему физически больно, делает он к ней шаг.

— Нет, Борь, нет, — выставляет она перед собой руки.

— Дай мне шанс.

— Зачем? Чтобы у тебя опять взыграло?

— Алён, я понимаю, что ты очень сильно на меня обижена, да и гордость наверняка требует свое…

— Дело не в гордости и обиде. Мне просто не нужен парень, который в любой момент может плюнуть на меня с высокой колокольни. Я себя не на помойке нашла, Шувалов. Даже, если вот здесь все на части рвется, все равно больше не позволю с собой так обращаться. Я так больше не хочу.

— Так больше и не будет, даю тебе слово.

— Ну, да, — с улыбкой смахивая слезы, закатывает она глаза и подводит черту, — только вот твое слово, Борь, теперь ничего не стоит.