Глава 45

— Все-таки что-то тут не сходится, Лёнчик, — словно прочитав ее мысли, резюмирует Татка.

— Я тоже об этом подумала, но… какая уже разница, — с невеселой усмешкой отзывается Алёнка.

— О, ну точно. Подумаешь, вскипела, как самовар, да теперь с шапкой его не расстаешься, а так никакой разницы, — иронизирует Романчук, недвусмысленно косясь на Шуваловскую бини.

— Это здесь вообще причем?! Я разве говорю, что мне Шувалов до фонаря? Просто это ничего не меняет.

— Даже, если он говорит правду и приехал к тебе?

— И что?

— Как что?! — повышает Татка голос. — Ты едва с ума не сошла, узнав о Машке. С Пашей начала мутить, хотя не собиралась. Не ешь, не спишь, куришь, как паровоз, с универа бежишь сюда, отсюда к Паше и так по кругу.

— Я же сказала…

— Да, ты сказала. Но все-таки! Что, если Скопичевская соврала? Сама подумай, она работала на почте, Шувалов говорит, что написал письмо. Ничего не настораживает?

Что сказать? Не просто настораживает, у Алёнки сходятся пазлы. Да только легче почему-то не становится.

— Не знаю, как тебе, — продолжает меж тем Татка, — но после того концерта в клубе, мне больше верится, что эта курица воспользовалась ситуацией и подгадила, чем в то, что Шувалов к ней вернулся. Он, конечно, придурок, но не настолько.

— Я бы поспорила, — с кривой усмешкой достает Алёнка очередную сигарету, Татка неодобрительно поджимает губы.

— Слушай, Лёнь, я понимаю, ты очень сильно обижена, но ведь любишь его.

— И что? Мне теперь кипятком описаться от того, что он соизволил явиться спустя две недели? — взвивается Глазкова, будто ужаленная. Ее бесит, что лучшая подруга вдруг с какого-то перепуга стала выгораживать «неотесанное мудичище» по ее же собственным словам. Видимо, Алёнка произносит это вслух, потому что Татка сразу же возмущенно восклицает:

— Я его не выгораживаю! Просто хочу быть объективной. Ты сейчас на эмоциях вполне можешь наломать дров.

— Я наломала дров, Тат, еще два года назад. И каждый раз ломала, оправдывая его, но больше не хочу.

— Ну, а вдруг он понял, что был идиотом и любит тебя?

— Ему же хуже, — отрезает Алёнка и делает глубокую затяжку, глядя затуманенным взглядом на дорогу, где ещё час назад Шувалов жадно целовал ее и что-то пытался объяснить.

Смешно. Она столько раз представляла себе их встречу, мечтала, как он чуть ли не на коленях приползет, а она будет гордой и неприступной. Казалось, если Борька признает свои ошибки, извиниться, на душе сразу станет легче, пройдет обида, и два года переписки обретут смысл. Но, увидев его сегодня перед собой, Алёнка почувствовала лишь еще большую горечь и злость. Мало ей оказалось виновато-опущенных глаз. Слишком мало…

— Хочешь его хорошенько помучить? — помедлив, резюмирует Романчук. Алёнка неопределенно хмыкает и, стянув с себя шапку, сжимает ее в руке, не зная, что ответить и чего она на самом деле хочет.

— Вот это плохо, когда не знаешь, — все поняв, тяжело вздыхает Татка. — Ну, а что с Пашей делать будешь?

— А почему я должна с ним что-то делать? Он интересный, умный, обаятельный…

— Да это всё понятно. Но, Лёнь, ты же не думаешь, что он будет спокойненько ждать, когда ты наиграешься в свои игры и что-то там поймешь?

— Я не собираюсь играть ни в какие игры. У нас с Пашей все серьезно, мне он нравится, и менять свою жизнь, только потому что Шувалову что-то там взбрело в голову, я не стану.

— Но…

— Никаких «но»! Пусть катится туда, откуда приехал, я устала отплясывать вокруг его нежного эго с бубнами.

— И все же…

— Всё, давай уже сменим тему! — разозлившись, обрывает Алёнка в очередной раз и нервно тушит сигарету.

Татка тяжело вздыхает.

— Окей, вас понял, больше ни слова о мудище неотесанном, — шутливо проводит она сложенными в щепотку пальцами по губам, пытаясь разрядить атмосферу.

— Ты же на меня не обижаешься? — смягчившись, берет ее Алёнка под руку.

— Вот еще.

— Ты — лучшая.

— Знаю, — парирует Татка самодовольно, Глазкова, улыбнувшись, закатывает глаза.

— Пойдем уже, выброжуля, я сегодня начинаю кроить, надо сосредоточиться. Кстати, все хотела спросить. Ты Гладышева не видела? Что-то он совсем пропал…

Будто в ответ на Алёнкины переживания, на следующий день по-соседски заглядывает Вера Эдуардовна и рассказывает, куда пропал ее сын. От новостей Алёнка приходит в самый настоящий шок. Гладышева, ушедшего в загул и депрессию, она себе представить не может.

С другой стороны, почему нет? Разве он не человек?

Самый что ни на есть. Просто крайне закрытый, сдержанный и, видимо, это и сыграло злую шутку. У таких людей, чаще всего, так и бывает: копится-копится внутри, а потом как рванет, и держитесь.

Импульсивным дадут сто очков вперёд, и рассказ Веры Эдуардовны более, чем подтверждает это.

У Алёнки глаза на лоб лезут, и такая тяжесть на сердце опускается, что становиться трудно дышать. Глазкова чувствует за собой вину. Она ведь со своими проблемами совсем перестала замечать, что происходит у родных и близких.

«Хорошая же из тебя подруга» — сетует она по дороге к Олегу.

Естественно, сразу после разговора она поспешила к нему, но отнюдь не из-за просьбы Веры Эдуардовны, а потому, что сама не могла иначе, сошла бы с ума от беспокойства за друга.

Кому, как не ей знать, каково это, когда мечты разбиваются вдребезги, и ничего, абсолютно ничего нельзя сделать?! Немудрено потерять веру в себя и опустить руки. Тем более, если столько усилий приложить! А Гладышев выложился по-полной.

Мало того, что два года работал, как проклятый, так ведь в таких жутких условиях, что Алёнке дурно становилось от каждого письма.

Олег, конечно, с юмором писал о своих злоключениях: о клопах в бараке, лютых морозах, быдловатых соседях и медведях, расхаживающих по улицам, как у себя дома, но смешного в этом было мало, а сейчас так и вовсе…

Думая обо всем этом, Алёнка тяжело вздыхает. Что она скажет, где найдет слова поддержки? Все кажется таким банальным…

Впрочем, что слова? Ни холодно от них, ни жарко. Главное — рядом быть и не давать впадать в уныние, а уж это Глазкова умеет. Себя из него, хоть и за уши, но вытянула. Метод, конечно, выбран сомнительный, но на безрыбье, что, как говорится, и рак — рыба. Кстати, об этом…

У них ведь с Пашей сегодня свидание!

— Блин, совсем из головы вылетело! — спохватившись, замирает Алёнка у Гладышевского подъезда, не зная, как ей теперь быть. Забегать на пару минут не хочется, отменять свидание — тоже. Паша уже купил билеты в кино, а учитывая, что она сама предложила сходить, некрасиво получается.

К счастью, решение проблемы маячит прямо напротив.

Заметив таксофон, Алёнка облегченно выдыхает и бежит звонить Звягину.

Договорившись с Пашей, что он заберет ее от Гладышева, она со спокойной душой взлетает на этаж Олега и, стянув промокшую под дождем Борькину шапку, стучит в дверь. Да только стоит ей открыться, как Алёнкин покой моментально улетучивается, а сердце, споткнувшись, делает кульбит.

Глазкова встречается взглядом с Шуваловым и забывает, как дышать. Тонет в пронзительной глубине его зелёных глаз, и ее, как и каждый чертов раз, накрывает чем-то сильным, неконтролируемым.

Неимоверным усилием воли Алёнка берет себя в руки и, стараясь подавить предательскую дрожь в голосе, издевательски бросает:

— И снова здравствуйте!

— И тебе не хворать, — улыбнувшись краешком губ, подхватывает Борька ее тон.

— Я смотрю, у тебя прямо какие-то гастроли в духе «Мир! Дружба! Жвачка!».

— А что, ты против?

— Да ради бога. Главное, чтоб снег раньше времени не пошёл. А то у нас, знаешь ли, и без твоих усилий зима круглый год.

— Ну, у тебя теперь есть шапка — согреет, — кидает Шувалов красноречивый взгляд на свою бини, которую Алёнка нервно комкает в руках.

Глазкова вспыхивает и, мысленно чертыхнувшись, поджимает от досады губы. Она надеялась, что Борька не заметит, но куда там? Всё этот гад подмечает и довольно лыбится.

И вот зачем, спрашивается, она снова его дурацкую шапку нацепила? Мало ей было Таткиных смешков?

«Дура сентиментальная!» — отвешивает себе Алёнка мысленного леща, вслух же едко на грани грубости парирует:

— У меня есть, кому меня согреть.

— Оно и видно, — вновь многозначительно смотрит Шувалов на ее нервно-вцепившиеся в мокрую шерсть, пальцы.

— Может, ты уже меня впустишь, — психанув, огрызается Глазкова и делает решительный шаг. Но Шувалов не тушуется. Отвесив дурашливый поклон, делает приглашающий жест рукой. Однако уступает дорогу ровно настолько, чтобы Алёнка непременно обтерлась об него всеми частями тела.

От этой мимолетной близости и едва коснувшегося запаха Борькиного парфюма Глазкову ведет, будто пьяную.

— Прекрати цирк, — цедит она сквозь зубы, замерев на расстоянии одного судорожного вдоха.

Зажатая между косяком и Борькиным мощным телом, она едва дышит, утопая в незнакомом ей, ласковом взгляде. Шувалов смотрит, не отрываясь, чем неимоверно смущает и бесит.

Запыхтев, как закипающий самовар, Алёнка уже готова взорваться, но Борька, будто подсмотрев ее мысли, тихо шелестит с притаившейся в уголках губ, смутной улыбкой:

— Не злись, а то поцеловать охота.

Казалось, растеряться еще сильнее невозможно, но Глазкова как-то умудрилась.

И куда только делись остроумные ответы безжалостной стервы, коей она была в своих мысленным диалогах с Шуваловым?

Всё, на что ее хватает — это закатить глаза и оттолкнуть Борьку.

— Придурок, — буркнув себе под нос, проходит Алёнка в квартиру, на ходу стягивая промокшую куртку, чтобы хоть чем-то себя занять и не думать о прожигающем насквозь взгляде.

— Где Олег? — спешит она направить разговор в нужное русло, пока Борька не продолжил свои провокации.

— В душе.

— Как он?

— Хреново, но я на стрёме.

— Хорошо, ему не помешает компания и поддержка.

— Я тоже так думаю, поэтому здесь пока поживу.

— А тебе разве не опасно оставаться в городе?

— Волнуешься за меня? — принимается Шувалов за своё.

К счастью, из ванной выходит Гладышев, избавляя Алёнку от необходимости отвечать.

— О, привет! — кутаясь в махровый халат сливового цвета, явно купленный заботливой бабулей, силится Олег улыбнуться, но получается откровенно жутко.

— Боже, ну и видок у тебя! — смотрит Алёнка во все глаза на исхудавшего, бледного, как смерть, друга.

Скрючившись в три погибели, он переминается с ноги на ногу, посекундно морщась и щуря красные, воспаленные глаза. Его нещадно трясет. Чувство, будто ещё чуть-чуть и отдаст богу душеньку.

— Не приставай или вставай в очередь, — меж тем отмахивается он. Алёнка хмыкает и не в силах удержаться от иронии, парирует:

— Ну, точно. Ты ещё начни, как Шариков орать: «В очередь, сукины дети, в очередь!». Образ у тебя, как раз, подходящий.

— Абыр-абырвалг! — не теряется Олег и, не дожидаясь ответа, скрывается за дверью своей спальни. Борька усмехается. Глазковой же отнюдь не смешно.

— Может, ему врача вызвать? — переводит она обеспокоенный взгляд на Шувалова. Тот закатывает глаза, давая понять, что он об этом думает. Вслух же произносит:

— Сам очухается. Не такой уж он дохлятина.

— Да уж конечно, в гроб и то краше кладут.

— Ну, десять дней не просыхать, че ты хочешь? Похавает, как следует, отоспиться, и нормально все будет, — заверяет Борька.

— А у вас хоть есть что похавать-то?

— Нет, но я в магаз щас сгоняю, ты пока тут следи, а то мало ли… — он снимает с вешалки куртку, как и всегда, не пуская слов на ветер.

Алёнка смотрит и диву дается. Еще пару минут назад ей казалось, что она даже дышать с Шуваловым одним воздухом не сможет, а теперь вот бытовые темы запросто обсуждает, будто и не было ничего.

От этой мысли вновь вскипает злость, особенно, когда Борька насмешливо спрашивает:

— Чебурек тебе куплю с дошиком, норм? Или у тебя опять новые фавориты?

— Представь себе, — ехидно парирует Глазкова на сей довольно не тонкий намек.

— Хреновые они у тебя нынче, — продолжает Шувалов свои идиотские эвфемизмы, — совсем с ними до ручки дошла: одни кости да кожа.

— Тебе прямо не угодишь: «кобылень» — плохо, «кожа да кости» — тоже. Уж прости, но твой шлюхасто-блондинистый идеал для меня недостижим, — не в силах сдержать наболевшее, язвит Алёнка. 152e1bc

Борька с шумом втягивает воздух и несколько минут сверлит Глазкову тяжелым взглядом.

— Что? — становится ей не по себе.

— Ничего. Куплю тебе двойную порцию, пока ты меня не сожрала с потрохами.

— Нужен ты мне.

— Ага, — небрежно отмахивается Шувалов, чем выводит Алёнку из себя, но прежде, чем она успевает вспылить, распоряжается. — Дверь закрой.

Он уходит, а Алёнка едва не стекает на пол. Пусть их словесный бой длился не больше пары минут, но он стоил ей огромных сил и нервов. Внутри до сих пор все дрожит и обмирает.

Прислонившись разгоряченным лбом к прохладной, железной двери, Глазкова шумно дышит, мысленно сетуя.

Какого вообще черта? Хоть бы уже отболело и забылось или обида прошла, а то ведь ни туда, и ни сюда.