Глава 44

— И представляешь, наглости еще хватает заявиться спустя две недели и качать права, типа не играй тут со мной… Да нафиг ты нужен, играть с тобой?! — выплевывает Алёнка, нервно чиркая зажигалкой.

— Лёнь, шестая сигарета, — недвусмысленно замечает Татка.

— Да хоть десятая! Меня трясет от этого придурка. Я не могу! Явился, понимаешь ли, защитничек, — раздраженно отбрасывает Глазкова зажигалку и сминает сигарету в руке.

Прошел уже час, а она до сих пор никак не могла успокоиться. Колотило всю, будто простуженную.

Столкнулась с Шуваловым, почувствовала его запах, прикосновение его рук, и поплыла, как чокнутая фанатичка. Забыла о гордости, злости своей, о бессонных ночах, когда хотелось волком выть и лезть на стены — обо всем забыла в тот миг. Жрала его взглядом, насмотреться не могла, а сердце радостно рвалось из груди, вопреки всей боли.

К счастью, эта позорная слабость не продлилась долго. Хватило минуты, чтобы вспомнить то проклятое утро двухнедельной давности и Шуваловское безжалостное равнодушие. Перед мысленным взором живо, словно это было вчера, вспыхнуло все, что он тогда сказал, и такая ярость накатила, такая жажда крови, что Алёнку едва не разорвало на части.

Она и подумать не могла, что можно так сильно кого-то возненавидеть.

От ненависти до любви в самом деле всего один шаг, сделав который, Шувалов просто-напросто растоптал все то хрупкое, нежное, что Алёнка так трепетно берегла в ожидании, когда буря сойдет на «нет».

Увы. Все Алёнкины надежды оказались не более, чем иллюзией, осознание которой с хрустом сломало Глазкову. Она себя не помнила от боли. Хорошо, что мама не позволила ей расклеится и утонуть в пучине разочарования. Отправила вместе с Таткой к Лёшке на пару деньков: сумку с гостинцами отвезти, да столицу края посмотреть, отвлечься.

За три часа пути Алёнка выплакала все слезы, а потом, будто оцепенела, парализованная изнутри. В душе поселилась безразличная ко всему пустота. Ничего не хотелось, ни в чем не виделось смысла. Однако позволить себе сидеть за закрытыми дверьми и сверлить бессмысленным взглядом одну точку, Алёнка не могла. Противно было и унизительно. В конце концов, она еще не совсем потеряла самоуважение, чтобы убиваться по мудаку, размазавшему ее гордость с такой легкостью, словно она ничего не стоила.

Стоила! Еще как стоила.

А потому больше никаких соплей и траты времени на всё, что хоть как-то связано с Шуваловым. Слишком много чести такому козлу! — решила Алёнка и, неимоверным усилием воли перебарывая саму себя, с головой окунулась во все, что могло отвлечь ее от мыслей о нем.

Получалось из рук вон плохо, но она старалась, как могла.

Кино, кафе, прогулки по городу, дискотеки — три дня пролетели в суете и веселой компании однокурсников брата. Алёнка была рада, что Лёшка освоился, и всё у него в новом городе складывается должным образом. Разве что только в личной жизни царила неопределенность, однако, и она исчезла с приездом Татки.

Как выяснилось, чувства брата к ней, как и Романчук к нему не угасли. Весь день ребята цепляли друг друга, выводили на эмоции. От них так искрило, что Алёнка могла спокойно прикуривать. К счастью, эти двое к ночи сами не выдержали и, махнув рукой на все свои надуманные «но», дали притяжению волю, а утром продолжили летний роман с такой легкостью, будто и не было разлуки.

Глядя на них влюбленных и счастливых, Алёнка ощущала тупую, ноющую боль и бесконечное сожаление, что человека, которого она себе рисовала все эти два года, и в которого без памяти влюбилась, нет. Просто-напросто не существует.

Как сжиться с этой мыслью? Как похоронить те крохи надежды, что всё еще, вопреки всему, теплятся в душе?

Кто-то скажет, не думать, не вспоминать, держаться подальше от всего, связанного с этим человеком. Но сказать — легко, на деле же выходит несколько иначе. По этой причине Алёнка боялась возвращаться домой, зная, что мысли сожрут ее. Однако, удача нынче к ней благоволила.

По приезде Нина Степановна сообщила, что Глазкову и еще одну девочку, как победителей Кубка края среди юных модельеров утвердили представлять край на Всероссийском фестивале дизайна одежды «Экзерсис».

— Милая, это такая возможность! — фонтанировала восторгом Нина Степановна. — Призовой фонд невероятный: денежный грант, стажировки у ведущих дизайнеров, ценные призы от известных фирм-партнеров конкурса, и самое главное — возможность найти спонсорскую поддержку, а также обзавестись связями. Без них, без наработанных контактов с прессой и байерами, организация собственного дефиле — гиблое дело. Поэтому сейчас необходимо полностью сконцентрироваться на конкурсе. У нас всего полтора месяца, а нужно представить коллекции класса pret-a-porter и pret-a-porter de luxe из пяти — семи моделей, так что приготовься, как следует, потрудиться.

О, к этому Алёнка была более, чем готова! Со всей кипящей в ней злостью и упорством она взялась за дело, заражая энтузиазмом всех вокруг и Нину Степановну в том числе.

Они с ней до ночи просиживали за эскизами коллекции, забывая про время, еду и что за пределами Дома Творчества тоже есть жизнь.

Про эту самую жизнь напомнил Паша.

Узнав, что они так поздно заканчивают, стал забирать мать с работы и заодно довозить до дома Алёнку. Конечно же, эти поездки не обошлись без флирта и недвусмысленных намеков продолжить знакомство с того момента, на котором они остановились. Увы. Алёнка была сейчас не готова к отношениям. Ей не хотелось осложнять и без того сложную ситуацию. В конце концов, зачем бросаться из огня да в полымя, когда есть дело, куда можно направить энергию и отвлечься?

Такой позиции она придерживалась буквально пару дней, а потом пришла по просьбе мамы на почту, оплатить коммунальные и увидела с сумкой почтальона не кого иного, как Скопичевскую.

Такой бесславный итог Машкиных поисков сытой жизни повеселил, и Алёнка не смогла удержаться от насмешки, хотя никогда не замечала за собой злорадства, но в случае со Скопичевской что-то не давало покоя. Возможно, банальная ревность, ибо, не взирая ни на что, Машку Шувалов любил.

— О, какие люди приобщились к труду! — протянула Глазкова с издевкой. — Быстро ты что-то отказалась от карьеры первой древнейшей. Не выдержала конкуренции?

— А ты вижу, после того, как Шувалов выставил тебя на утро, не знаешь, на кого спустить собак, — подойдя почти вплотную, расплылась Машка в стервозной улыбке и сладким голосом добила. — Жаль тебя.

У Алёнки внутри оборвалось, и кровь отхлынула от лица.

«Откуда она знает?» — лихорадочно пронеслось в голове.

— Недоумеваешь? — будто прочитав ее мысли, усмехнулась Скопичевская. — Видишь ли, когда дело касается Юси, у меня нет конкуренции. Просто… ему немного стремно было возвращаться после того, как я его бросила. Сама понимаешь, самолюбие, гордость, да и пацаны не поймут, вот и кидало из стороны в сторону, но он всегда любил меня. С тобой, конечно, некрасиво получилось, он хотел извиниться, но из-за ситуации с Колей ему срочно пришлось уехать в деревню к родственникам. Если ты не в курсе, твоими молитвами его теперь ищут. Я не обвиняю, нет, более того, я тебе благодарна. Если бы не ты, он бы так и продолжал бегать урывками, а теперь мы вместе. Так что спасибо! Если хочешь что-то передать, я — вся внимание. Завтра поеду к нему в деревню, поживем там, пока все не устаканится.

Машка скорчила любезную мину, а у Глазковой мир перевернулся. Смотрела, как Скопичевская самодовольно щерится, и едва держала себя в руках, чтобы не совершить какую-нибудь глупость.

Из почтового отделения она ушла, так и не сказав ни слова, и не заплатив за коммунальные. Глаза пекло, а в груди жгло каленым железом. Ее наизнанку выворачивало от боли. Алёнку настолько потрясла Шуваловская низость, подлость и тотальная несправедливость, что она дышать не могла.

Как такое может быть? Как таким можно быть?

Ладно эта проклятая ночь и позорное утро, но пойти и все рассказать той, что предала, бросила и продолжала все это время гулять… Этого Алёнка не понимала. Просто отказывалась. Чтобы Шувалов со своей гипертрофированной гордостью простил и вернул Скопичевскую? Да скорее небо на землю рухнет.

Тем не менее, Машка в курсе всех подробностей, значит — Шувалов и это сделал, а небо… если и рухнуло, то только на голову Алёнке.

Что с ней творилось — невозможно описать. Глазковой казалось, она попала в какой-то сумасшедший дом, в котором ей пытаются навязать реальность, противоречащую всему, во что она верила.

Словно буйнопомешанная она отчаянно боролась с ней, но факты — вещь упрямая, а они безжалостно и бескомпромиссно подтверждали неприглядную правду. Правду, в которой Алёнка оказалась лишней, «не той» и что самое ужасное — влюбленной в поверхностного, слабохарактерного типа, который отыгрывался на всех, кто попадется под руку лишь потому, что «пацаны не поймут» и вроде, как «стремно».

Осознавая это, Алёнка едва не рычала диким зверем, раздираемая на части яростью и презрением. Больше всего на свете она ненавидела людишек, зависящих от понятий и того, что скажут другие. И Шувалов не стал исключением, скорее — апофеозом ее ненависти и неприятия. Ведь она два года! Два чертовых года принимала трусость за гордость и принципы, и теперь чувствовала себя такой обманутой, что едва на стены не лезла от гнева и разочарования. Ее разрывало на части, она готова была поехать в проклятую деревню и просто-напросто убить Шувалова. Унижение, через которое он заставил ее пройти, толкали ее сделать хоть что-то, лишь бы унять эту агонию, выжигающую изнутри.

Так она позвонила Паше и предложила встретиться. И отнюдь не для того, чтобы отомстить или отыграться. У нее вообще всегда вызывали недоумение чьи-то попытки сделать назло человеку, которому плевать. Ему, черт возьми, плевать! Так какая разница, где ты и с кем?

Да, это свирепо больно, но надо как-то смириться с горькой правдой.

И Алёнка мирилась, не придумав ничего иного, как сделать вид, что все в порядке: жизнь продолжается и даже бьет ключом.

В конце концов, что ещё оставалось?

Плакать и жалеть себя, зная, что Шувалов в это самое время счастлив со Скопичевской в какой-то глуши и наверняка уже забыл, что где-то есть Алёна Глазкова?

Нет, такое унизительное положение она себе даже в кошмарном сне не могла представить. Гордость не позволяла. Она требовала быть на коне. И Алёнка прекрасно справлялась с задачей.

Встретившись с Пашей, она предложила поехать в клуб. Подбирать темы для разговора, сглаживать неловкие паузы и рассказывать о себе не хотелось, а вот забыться — очень даже.

В ту ночь Алёнка много пила, курила и смеялась так, как не смеялась даже в самые радостные моменты. Чем невыносимей ей было, чем сильнее хотелось плакать, тем лучезарней она улыбалась и отчаянней флиртовала с Пашей, упрямо повторяя: «у меня все хорошо, все просто отлично!». Благодаря Пашиному чувству юмора, уверенности и обаянию, иллюзия становилась почти реальной.

Звягин не напирал, не наглел, а, если и пользовался ее не самым трезвым состоянием, то очень ненавязчиво, слегка давая себе волю в танце.

Прикосновения его рук и губ не вызывали у Алёнки отторжения, как, впрочем, и особого трепета. Было просто приятно. Глазковой, как всякой девушке, нравилось чувствовать себя желанной, нравилось, что взрослый, опытный мужчина находит ее привлекательной и интересной.

После Шувалова, катком проехавшимся по ее гордости и самооценке, она нуждалась в Пашином голодном взгляде, в его красивых, не в пример Шуваловским, комплиментах, томительных поцелуях и чувственных ласках.

Да, она позволила. Из любопытства и примитивного интереса, как далеко сможет зайти. Далеко не получилось. Стоило Паше скользнуть рукой ей под юбку и сдвинуть трусики, как Алёнка поняла, что здесь проходит граница, за которой «у меня все хорошо» превращается в «плохо».

К счастью, Паша, почувствовав ее напряжение, сразу отступил, заверив, что спешить им некуда, и все впереди.

Так начались их отношения.

Изматывающие ночи, проведенные в борьбе с собой и воспоминаниями, наполнились новыми впечатлениями, а границы «плохо» с каждым днем отодвигались все дальше, и Алёнка даже начала верить, что скоро все действительно будет хорошо. Но сегодняшняя встреча с Шуваловым приливной волной смыла ее покой, как песочный домик, оставляя после себя бардак и кучу вопросов в душе, и мыслях.

Глазкова не понимала, зачем Шувалов приехал, про какие письма говорит и чего добивается.