Глава 43

Крёстная встречает его радушно, однако, от Борьки все равно не ускользает, что она чем-то очень сильно расстроена.

— Теть Вер, ничего, что я так нагрянул? — спрашивает он, когда Вера Эдуардовна приглашает его в кухню.

— Господь с тобой, Борька! Что еще за вопросы? — ставит она перед ним бутерброды с чаем. — Ты мне крёстный сын, а не мальчик с улицы. Двери нашего дома для тебя всегда открыты. Так что ерунду не выдумывай, а то обижусь на тебя, хотя ты меня и так обидел. Ну, поругались вы с Олежкой, не общаетесь — ваше дело. Но мы-то с дядей Сашей причем? Раньше всегда и ночевал, и просто забегал, а теперь я уж забыла, когда последний раз тебя видела. Ну, разве так можно? Мы же не чужие, ты же вырос на наших глазах.

Борьке становится стыдно и не по себе от понимания, как сильно изменилась его жизнь за последние полгода, и скольких людей он из нее неосознанно исключил.

— Извини, лёль, неудобно было после той драки, а потом работа затянула, — покаялся он.

— Ох, уж эта твоя работа, — тяжело вздохнув, качает Вера Эдуардовна головой, садясь напротив. — Смотри, до чего довела! Скитаешься теперь, прячешься по деревням… Ну, что это за жизнь, Борька?! Попробовал бы лучше поступить куда-нибудь. Ведь неглупый парень. Все хоть профессия будет, а на кулаках разве долго проживешь?

— Да я все понимаю, теть Вер, поступлю на будущий год. Просто… ну, понесло немного не туда, — неловко улыбнувшись, делает Борька глоток чая, чтобы хоть как-то скрыть смущение. Признавать свои ошибки тяжело, но упорствовать в них или пытаться оправдать, как оказалось, еще тяжелее.

— Хорошо, что понимаешь. Это самое главное. Олега вон нашего тоже несет и несет со страшной силой, но он этого даже не хочет понимать. Ты бы хоть с ним поговорил что ли, все-таки столько лет лучшие друзья.

— А что случилось? — удивленно спрашивает Борька. Проблемы с Гладышевым — это что-то за гранью его понимания. Друг всегда был рассудительным до занудства.

— Так дефолт, чтоб его! — поясняет Вера Эдуардовна с таким сокрушенным видом, будто этим все сказано.

— Ну, так у всех дефолт… — осторожно начинает Борька и тут же замолкает, оторопев от озарившей его догадки. — Подожди, так он что, разве «северные» деньги не вложил никуда?

Крестная, поджав губы, качает головой.

— Квартиру только успел купить и то не в центре, подешевле, чтобы оставить побольше денег. Он же загорелся идеей открыть бассейн. Все просчитывал варианты, присматривал, составлял план, уже даже договорился о покупке старого сталинского барака на Мартьянова. Хорошее расположение и земли предостаточно. Ему совсем чуть-чуть оставалось денег подкопить, но тут этот дефолт, и все сгорело.

— Охренеть! Вот повезло, так повезло, — выдыхает Борька пораженно. Он и сам копил на машину и, если бы не ситуация с Колей, тоже бы все деньги сгорели, но ему все равно было бы не так обидно: он — то всего полгода работал и то через раз, а Гладышев целых два пахал без передышки по десять — двенадцать часов в сорокаградусный мороз. Немудрено при таких раскладах слететь с катушек.

— Ой, у него неописуемый шок был, я его никогда таким не видела. И до сих пор он в себя прийти не может, творит черте что. Там такие гульбища устроил на квартире — срамота! Вторую неделю не просыхает, мы уже что только ни делали: и ругали, и разговаривали, и дежурили возле него, а ему хоть плюй в глаза — все божья роса. Всех нас послал и продолжил в том же духе, — подтверждает Борькины мысли Вера Эдуардовна, смахивая подступившие слезы.

— Лёль, ты не переживай так, это ж Олежка, у него мозги на месте. Побуянит немного, выпустит пар, и все нормально будет, справится, — притянув крестную к себе, заверяет Борька, ничуть не сомневаясь, что так и будет. Гладышева неудачи закаляют, делают еще напористей и амбициознее, Шувалов уже ни раз в этом убеждался. Просто надо другу немного помочь, правильно подтолкнуть и вовремя поддержать, чем он и собирался заняться.

Успокоив крестную и пообещав позаботиться о ее сыне, он спешит к Гладышеву. То, что они уже полгода не общаются, ничуть не смущает.

Есть такая дружба, которая преодолевает обиды, разногласия, время и расстояние. Борька верил, что у них с Гладышевым она именно такая. Во всяком случае, он больше не чувствовал ни обиды, ни злости, ни желания дистанцироваться. Не мог он оставаться в стороне, когда такое происходит с близким человеком. Да и не хватало ему друга, и вообще было дико не по себе от того, насколько разошлись их пути, что они даже не в курсе проблем друг друга.

С этой мыслью он приходит к Гладышеву, и попадает прямиком на «гульбище». Оказывается, крестная отнюдь не преувеличила. Несмотря на то, что Шувалов всяких гулянок повидал, эта действительно из разряда «срамота»: дверь в квартиру нараспашку, музыка долбит так, что бедные соседи наверняка вешаются, сигаретный дым стоит коромыслом, повсюду бутылки, мусор и какие-то невменяемые типы с голыми девками. Кто пляшет, кто спит, кто и вовсе занимается всяким непотребством. Гладышева Борька находит в ванной пьяного в дупель и скрючившегося на полу.

Сказать, что эта картина шокирует Шувалова, не сказать ничего. Кого-кого, но Гладышева в таком состоянии Борька даже представить не мог. И теперь чувствует себя виноватым. Вполне вероятно, будь он рядом, Гладышев бы так ни расклеился и, возможно, объединив усилия, они бы уже купили тот участок, и деньги бы не сгорели, и сам Борька не врюхался бы по самые уши в проблемы с Колей, четко обозначив, кто для него Алёнка. Но, как говорится, если бы да кабы…

Разозлившись, Шувалов разгоняет пьяный сброд. Естественно, не обходится без драки и скандала, но Борьке они сейчас, что коту сметана. За две недели в нем накопился вагон негативной энергии, которую он с радостью выплескивает на бузящих гостей.

Когда квартира пустеет, он приводит Гладышева в чувство холодным душем, вызывает у друга рвоту, пичкает его активированным углем и, уложив спать, спокойно начинает разгребать бардак.

К утру надраенная квартира сияет, Гладышеву сварен куриный бульон и приготовлен анти-похмельный набор. Борька даже успевает выспаться на диване в гостиной прежде, чем Олег издает первый страдальческий стон.

Когда он сине-зеленый выползает по стеночке на кухню, Шувалов потягивает кофе, наблюдая за суетой спешащих прохожих сквозь стекающие капельки дождя на стекле.

— О, ты здесь какими судьбами? — первое, что сипит Олег, сев напротив и уронив на стол обросшую голову.

— Соскучился, — коротко бросает Борька и, поднявшись, ставит перед Гладышевым воду и таблетки. — Пей, давай, пока не окочурился.

Олег без лишних разговоров делает, как ему велено, а после еще минут пятнадцать ждет, пока пройдет головная боль.

— Лучше? — спрашивает Шувалов, заметив, что друг перестал посекундно морщиться.

— Угу, — мычит он.

— Тогда ешь, — ставит Борька перед ним тарелку с бульоном.

— Не, не могу.

— Сможешь. Ложку в руки и вперед, пока я тебя в этот бульон рожей не окунул. Ты вообще, чем думаешь? Сдохнуть хочешь от интоксикации или в рвоте своей захлебнуться? Что, мать твою, такого произошло, что надо гробить здоровье? Ты последний день что ли живешь и больше никогда этих гребанных денег не заработаешь?

— Легко тебе говорить, — с кривой усмешкой парирует Олег.

— Ага, прямо легче некуда. Я тоже копил полгода деньги, а потом из-за глупости все просрал, но, как видишь, не впадаю в крайности.

— Это не одно и тоже.

— Ещё как одно, просто либо ты веришь в свои силы, либо распускаешь сопли и начинаешь себя жалеть.

— Что толку верить, если от тебя ни хрена не зависит? — отбросив ложку, вопрошает Гладышев, не скрывая злости. И это резонный вопрос, но у Борьки, к его собственному удивлению, и на него есть ответ.

— Все зависит от того, Олежа, как ты относишься к ситуации. Если каждую будешь воспринимать, как конец света, то он и наступит. Надо помнить, что непредвиденных обстоятельств куча, а жизнь — одна. И пока ты смотришь на закрытую дверь, где-то открывается еще одна, и ты ее упускаешь. Уж поверь, я это знаю, как никто.

— Алёнку имеешь в виду? — озвучивает Гладышев Борькины опасения, но поскольку он все еще не теряет надежды, то хоть и неуверенно, но все же возражает:

— Да у нас с ней вроде не все так плохо.

— Да? — удивляется Олег. — А мне показалось, у нее с этим Павликом все очень даже серьезно. По крайней мере, целовались они у него в машине так, словно еще чуть-чуть и начнут трахаться.

Шувалов цепенеет. Пожалуй, если бы ему шарахнули по голове, эффект был бы не таким оглушающим. Почему-то он был уверен, что Глазкова блефует, что она действительно его любит, а теперь даже не знает, что думать и как дальше быть. В груди разгорается пожар, обжигая такой болью вперемешку со злостью, что дышать становиться трудно. Борька чувствует себя преданным. И дело вовсе не в том, что Глазкова ему что-то должна и обязана. Просто он не понимает, как можно сначала признаваться одному мужику в любви, а через неделю сосаться с другим. Что это за любовь такая?

— Шлюха! — выплевывает Шувалов на эмоциях, шибанув кулаком по стене, не в силах справиться с душащей его ревностью.

— Э, Борян, ты завязывай с этим. Я, конечно, сам в ахере был, и мы с ней здорово поцапались, но гнать на нее не позволю, — предупреждает Гладышев. — Что у вас опять стряслось? Нормально же вроде все было. Она у тебя ночевала, счастливая была…6dfffc

— Угу, была, — кивает Борька, отводя взгляд и тяжело вздохнув, нехотя обрисовывает ситуацию.

— Ну, ты и еблан! — заключает Гладышев, когда Шувалов заканчивает свой рассказ. — Я бы тебе втащил, но Глазкова сама неплохо справляется.

— Спасибо, ты умеешь поддержать.

— Не, а че ты хочешь? Сам херни наворотил, а теперь нарисовался ферзь такой, и она должна растаять?

— Блядь, ну не на следующий же день начать с кем-то мутить! — взрывается Борька, выплескивая остывший кофе в раковину. — Нормально что ли по-твоему? Че она мне пытается доказать? У меня уже одна шалава была, вторую мне не надо.

— Ну, ты уж со Скопичевской ее не сравнивай. Два года тебя ждала, и ты еще полгода ей нервы выкручивал. Сколько она должна была терпеть твои психи?

Резонно, конечно, но Борька не может рассуждать здраво. Ревность и какая-то глухая боль кроют по-черному. Шувалов представляет Глазкову в объятиях этого Павлуши, и едва сдерживается, чтобы не рвануть к ней.

Зачем? Черт его знает. Внутри нестерпимо жжет и хочется сделать хоть что-то, лишь бы избавиться от этого невыносимого, сковавшего каленым железом, чувства.

— И что делать будешь? — словно прочитав его мысли, спрашивает Гладышев.

— Не знаю, — нервно взъерошив короткий ежик волос, поджимает Борька губы и невидящим взглядом смотрит на покрытую желтыми листьями улицу.

— Любишь ее? — быстро выводит его Олег из задумчивости.

Шувалов усмехается. Неожиданный вопрос, тем более, от Гладышева.

Еще две недели назад Борька бы ответил, что нет, а теперь… Теперь все его мысли принадлежат Глазковой: он постоянно с улыбкой вспоминает их переписку и противостояние, скучает по ее улыбке, подколам и шуткам, восхищается смелостью и предприимчивостью, а еще он ей безмерно благодарен за то, что она раскрасила яркими красками его непростую службу в море. Любит ли он ее?

— Наверное, — отвечает смущенно. Гладышев хмыкает и хлопает его по плечу.

— Тогда, Борь, гордость свою засунь подальше и борись. Алёнка — классная девчонка, такими не пробрасываются. Я бы сам подкатил, но ты же мой братишка.

Борька ухмыляется.

— Мир? — протягивает он руку.

— А я с тобой и не ссорился. Просто ждал, когда отпустит.

— О, ну, конечно, всезнающий Олег Александрович, — смеется Шувалов, в полной мере осознавая, как сильно соскучился по этому занудному типу.

— Не всё, но своего братишку, как облупленного, — подмигнув, улыбается Олег и пожимает Борькину руку. — Рад, что ты смог понять. Я только добра тебе желал, братух, не было никаких гадких умыслов и всякой этой херни подковерной…

— Знаю, Олежа, знаю, — похлопывает Шувалов его по спине, не в силах сдержать счастливую улыбку. Ощущение, будто домой вернулся.

— Знает он, — тоже расчувствовавшись, бурчит Гладышев. — Иди сюда, амбал, соскучился по тебе — придурку принципиальному.

— Ты че, дохлятина, давно не получал? — хохочет Борька, притягивая друга в свои медвежьи объятия и сжимает так, что Гладышев едва не отдает богу душеньку.

Несколько минут они борются, едва не разломав новенький кухонный уголок.

— Ну, ты и мордоворот, — просмеявшись, признает Гладышев Борькину победу.

— А ты думал, задохлик, для красоты что ли эти банки? Ешь лучше бульон, — поиграв мускулами, насмешливо парирует Шувалов.

— Да погоди. Что ты с Глазковой и ее Павликом делать собираешься? Грубой силой нельзя, оттолкнешь, — оживившись, наставляет Гладышев, прихлебывая бульон прямо из кастрюли.

— Блин, ты серьезно? — хохотнув, уточняет Борька, не веря, что они правда обсуждают это.

— А ты думаешь, шуточки? Глазкова еще упрямее тебя. Ей если что-то втемяшилось, то пиши пропало.

— Да это я знаю, она меня уже послала. Даже объясниться по- нормальному не дала, — признается Борька, не скрывая досады.

— Ну, а ты что думал?! Ладно, не ссы, поговоришь, сейчас все устроим, — обещает Гладышев, допивая одним махом весь бульон.