Глава 42

В город Борька приезжает под вечер и сразу же мчится к Глазковой, готовый к штурму и скандалу с Ольгой Андреевной. На его удачу в этом нет нужды. Как только открывается дверь в подъезд, в него с размаху врезается Алёнка и едва не теряет равновесие. Шувалов машинально удерживает ее за талию, притягивая к себе, и на секунду мир, будто замирает, как, если бы столкнулись две планеты, образуя черную дыру и снося все на своем пути.

Непреодолимое притяжение и потеря контроля. Одна секунда, одно обжигающее даже через куртку прикосновение, и все вокруг перестает существовать.

— О, Господи! Ты здесь что забыл? — полоснув острым, как бритва взглядом, отшатывается Алёнка, разрушая момент. Но Борька не теряется, делает шаг следом за ней, заходя в подъезд, и хрипло произносит скованным от нахлынувших эмоций голосом:

— К тебе приехал.

— Ко мне? — удивляется она, отступая еще на шаг, но уже в следующее мгновение берет себя в руки, надевая маску холодного презрения и язвительно уточняет. — Неужели? И с чего это вдруг?

— А ты что, мои письма не получила? — едва ли не с облегчением и радостью спрашивает Борька. Однако радость его тут же смывает насмешливым ответом.

— Ах, да, твои письма… Пару минут подожди.

Глазкова разворачивается и взлетает вихрем на свой этаж, а Шувалов провожает ее растерянным взглядом, не зная, что думать, пока она не возвращается и не вручает ему увесистый пакет.

— Твои вещи и письма, — поясняет сухо и, не говоря больше ни слова, обходит его по дуге, чтобы выйти из подъезда. Борька опускает взгляд и при виде заветной пачки, за которую он так боролся поначалу, внутри все холодеет.

— Стой, — перехватив Глазкову у самой двери, резко разворачивает к себе. Получается грубовато, и Алёнка, естественно, тут же взбрыкивает, словно ошпаренная кошка.

— Руки убери! — цедит дрожащим от бешенства голосом, обжигая такой ненавистью, что Шувалов на мгновение забывает, что вообще хотел сказать. Алёнка меж тем времени зря не теряет, вырывается из его хватки и спешит на улицу.

— Алёна! Алёна, мать твою! Да подожди ты! — припускает Борька следом, матерясь себе под нос.

— Отвяжись от меня, я опаздываю! — огрызается Глазкова, торопливо отбивая каблуками мелодию ярости. Казалось, она на своих шпильках не по асфальту вышагивает, а по Шувалову.

Видимо, не зря говорят, обиженная женщина злее черта. Что с ней такой делать, Борька понятия не имеет. Ему ни разу не доводилось бегать за девчонками, просить у них прощения и объясняться. Впрочем, он так никого никогда еще не обижал, поэтому терпения ему и снова терпения.

Тяжело вздохнув и, взяв эмоции под контроль, Шувалов догоняет Глазкову и, поравнявшись с ней, мягко просит:

— Алён, постой. Давай, поговорим.

— А ты еще не все сказал? Не до конца отыгрался?

— Я не играл. Просто…

— Просто что? Ретроградный Меркурий, вспышки на Солнце, магнитные бури? — издевательски припечатывает она, не сбавляя шага и глядя строго перед собой, всем своим видом давая понять, насколько Шувалов ей противен.

Что на такое можно ответить и как вообще быть? Борька не знает и снова теряется, сгорая от стыда и неловкости.

— Слушай, я понимаю, что очень сильно обидел тебя…

— Ах, ты понимаешь! Ну, надо же. И с чего это вдруг, да еще спустя две недели? Снова ретроградный Меркурий? — продолжает Алёнка насмешничать, но Борьке плевать на риторику, главное — суть. А она с одной стороны радует, а с другой — дойди его письма до адресата, все могло бы быть иначе и сейчас бы не пришлось выяснять отношения.

— Я тебе все две недели звонил и написал письма, но похоже, твоя мать их прикарманила, — пытается оправдаться Борька, да только раздраконивает Глазкову еще больше.

— Слушай сюда, — резко остановившись и, хлестанув его бешеным взглядом, вкрадчиво цедит она, — я не знаю, что тебе надо и знать не хочу, но, если ты еще раз скажешь что-то про мою маму, я отправлю тебя, как твоего начальничка, в реанимацию, понял?!

Ткнув для убедительности Шувалову в грудь кончиком острого ногтя кислотно- зеленого цвета, она замирает в паре миллиметров и смотрит со всей злостью в глаза. Наверное, это должно было выглядеть угрожающе, но трясущиеся от холода губы и покрасневший нос, да кончики ушей испортили воинственный образ, а попытка припугнуть только рассмешила Шувалова.

— Какой грозный поросенок, — не в силах сдержать улыбку, дразнит он. — На, надень, пока не окочурилась.

Он снимает с себя шапку и нахлобучивает Алёнке до самого носа, попутно приглаживая шелковистые волны ее непослушных волос. Глазкова, мгновенно растеряв весь пыл, ошарашено открывает рот и тут же закрывает.

— Ты… — захлебнувшись возмущением, срывает она шапку, — думаешь, я тут с тобой шутки шучу? Думаешь, можешь выставить меня на утро, а потом заявиться, как ни в чем не бывало и проявлять вшивую заботу?

— Ничего я не думаю. Просто пытаюсь с тобой поговорить.

— Пошел ты своими разговорами! — выплевывает Алёнка, повышая голос, и швыряет в Шувалова шапку. — Видеть тебя не могу. Какого лешего ты вообще приперся?

Что ж, вопрос не в бровь, а в глаз. Вот только ответ у Борьки в духе Гоши — он же Гога, он же Гора, он же Жора, — но Шувалов даже не сомневается, выдай он культовое «тянет», Глазкова его в порошок сотрет. Не то у нее состояние, чтобы воспринимать какие-либо откровения, и следующая фраза это только подтверждает.

— Знаешь, можешь не напрягаться, мне все равно. Спектакль окончен! Спи спокойно, ты отомстил. Переиграл и уничтожил. Аплодирую стоя! Не каждый заставит себя трахнуть «кобылень». Но ты — настоящий боец, не дрейфишь перед…

— Хватит, — прерывает Борька поток ее боли и яда, не в силах выслушивать все это.

Тошно ему и не по себе. А ведь раньше даже не задумывался, как это вообще со стороны выглядит и каково Алёнке. Значение имело лишь то, что он прав: его обманули, предали, а значит — заслуживают самого свинского отношения. Обида ослепляла. И сейчас она точно так же ослепляет Глазкову.

— Что такое? Не нравится правда? — продолжает она щедро одаривать ей Борьку. Шувалов усмехается, прекрасно понимая ее чувства и зная, что бы он сейчас ни сказал, все будет воспринято в штыки. Однако, молчать и оставлять Алёнку наедине с этой обидой нельзя. В конце концов, вода и камень точит. И упорство Глазковой тому прекрасный пример, а главное — вдохновитель. Если уж ей удалось совладать с ослиным упрямством Шувалова, то ему с ее и подавно удастся, учитывая его собственное.

Забавно, однако, получается: поменялись местами. Правда, Алёнка ничего забавного в происходящем не находит.

— Короче, я пошла, у меня нет времени играть в молчанку. Я и так на тебя его кучу убила. Оставь меня в покое!

Она разворачивается, чтобы уйти, но Борька не может отпустить, хотя сейчас стоило бы дать немного времени успокоиться, собраться с мыслями и себе, и ей.

— Подожди, — останавливает он ее, схватив за предплечье и вновь надевает шапку.

— Что? — раздраженно вырывает Алёнка руку из его захвата, но шапку не снимает.

— Люди Коли ищут нас. Нам лучше уехать на время. У меня есть родственники в деревне, мы могли бы…

— Серьезно? «Мы могли бы», я не ослышалась?

— Алён, я знаю, что сильно накосячил.

— О, нет, нет, нет! Давай, без этого, пожалуйста. Понятия не имею, что ты там куришь или пьешь, но завязывай. Твои извинения и оправдания мне не нужны.

— Дело не только в «извинениях», ситуация с Колей не шуточная.

— Меня есть кому защитить.

— Твой отец и брат не смогут справиться.

— А причём тут они? — вскидывает она бровь и, усмехнувшись, заметив его удивление, отправляет в нокаут. — У меня есть парень, а у него — хорошие связи, так что можешь спрятать рыцарские доспехи. В твоей защите я не нуждаюсь.

Сказав это, она с самодовольным видом вновь намеревается уйти, но у Борьки при всем желании не получилось бы проигнорировать сей выпад.

Какой ещё парень спустя две недели? С какими ещё связями? Что она, черт возьми, несёт? Хочет заставить его ревновать?

— Алёна, — развернув ее к себе, цедит он вкрадчиво, глядя ей в глаза, — не играй со мной в эти игры!

На несколько секунд они замирают, скрестив взгляды. Шувалов слышит Алёнкин судорожный вдох и запах сигарет вперемежку с восточными духами, и его ведёт, как пьяного. Вскипевшее было раздражение мгновенно растворяется в горячей волне нахлынувшего возбуждения, словно сахар в чае. Перед мысленным взором тут же вспыхивают жаркие картинки их совместно-проведенной ночи: Алёнкины стоны, ее сладко-пряный вкус, терпкий запах и чувственный шепот.

Такой она была доверчивой, искренней, такой готовой для него, что до сих пор внутри узлом скручивает от желания.

Борька смотрит на ее манящий, приоткрытый рот и теряет разум, все мысли о проклятом парне выжигает закипевшее в крови возбуждение. Шувалов сам не замечает, как приближается вплотную и наклоняет голову, чтобы поцеловать Алёнку. Она еще, будто специально провоцируя его, облизывает свои вишневые, дрожащие губы и в последний момент выдыхает:

— Только посмей.

— Посмею и что сделаешь? — шепчет Шувалов в миллиметре от поцелуя. — Натравишь своего парня со связями?

Алёнка хмыкает.

— На тебя, Шувалов, мне и своих сил хватит, — игриво промурчав, с силой наступает она шпилькой ему на кроссовок, отчего Борька едва не взвывает, проклиная Адидас с его гребанной сеткой на носке. Однако, если Алёнушка думала, что приведёт таким образом в чувство, сильно ошиблась.

Шувалов назло приподнимает ее неожиданно и, смачно целует, нагло пользуясь Алёнкиной секундной растерянностью, чтобы скользнуть языком в жаркий рот со вкусом сигарет и ментоловой жвачки.

Ошарашенная Глазкова едва не рычит от бешенства, а Борька окончательно теряет контроль. Целует ее брыкающуюся жадно, дико, только сейчас в полной мере осознавая, как сильно соскучился, как сильно все эти недели хотел эту девчонку, как он в ней нуждался.

На него сыпется град вполне ощутимых ударов, но его только еще больше распаляет это сопротивление.

— Отпусти меня, придурок! — укусив, все же вырывается Алёнка из его объятий и со всей злостью влепляет ему хлесткую пощечину. — Не смей ко мне прикасаться!

На промозглом, осеннем ветру щека моментально вспыхивает огнем, губа начинает саднить, а во рту чувствуется привкус крови. Однако Борьке весело и горячо. Потирает горящую кожу и с усмешкой любуется Глазковой.

Растрепанная, зацелованная, с горящими яростью глазами она так красива, что у него захватывает дух. И как он мог раньше заявлять, что она не в его вкусе? Что это за вкус вообще такой был? Все-таки Гладышев прав, ни черта он в девках не разбирается.

— Ты совсем охренел, Шувалов?! — меж тем продолжает Алёнка бушевать, отойдя от него подальше. — Не знаю, что ты там о себе мнишь, но я тебе не Машка, понял?! Кстати, что-то быстро она от тебя свалила. Соскучилась по городской жизни или поняла, что Коля тебя турнул, и денег больше не будет?

— В смысле? Причем здесь вообще Скопичевская? — ошарашенный таким поворотом, мгновенно приходит Борька в себя.

— Ой, вот только не надо. Я в курсе, что ты прибежал к ней, как миленький, и эти две недели вы прожили в деревне, — морщится Глазкова, а у Борьки глаза на лоб лезут. Особенно, когда она, не скрывая горечи, добавляет. — Знаешь, я думала, ты гордый, принципиальный, честный, а ты… просто мстительный, злопамятный мудак. Ведь мог сказать, что все еще любишь ее, но нет, нужно было устроить цирк. Вы в этом с ней схожи. Она у тебя королева драмы и ты туда же. Что ж, совет вам да любовь. От меня только отстаньте.

— Алён, что за хрень ты несешь? Какая Машка? Какие две недели с ней прожил? Я ее с той ночи в клубе не видел!

— Ага, звезди больше. Ладно, я опаздываю. Свою «Просто Марию» как-нибудь без меня доснимите, я в этом больше не участвую, — подытоживает она и, взглянув на часы, спешит к двухэтажке через дорогу.

Борька на автомате идёт следом и только сейчас замечает надпись «Дом Творчества». Сказать, что он в шоке от Алёнкиных предъяв — не сказать ничего. Да его от одного предположения, что он может вернуться к Машке, перекореживает. Откуда вообще этот бред взялся?

Спросить, к сожалению, не успевает. Алёнка скрывается за дверьми своего кружка, а охранник ясно дает понять, что посторонним вход воспрещен. Очередной скандал устраивать не хочется, сил и так никаких, но Борька обязательно выяснит, что за ерунда происходит, а сейчас нужно подумать о том, где переночевать.

К родителям нельзя, наверняка за домом следят. Миха с Викой еще не вернулись, к родне тоже не вариант, поскольку до Алёнкиного дома добираться долго, а Борьке необходимо держать руку на пульсе. Исходя из этих соображений, он решает отправиться к крестной. По пути звонит интернатовским пацанам и своему приятелю с борьбы, чтобы узнать новости. Увы, изменений пока никаких. Коля все также бушует и требует его головы. Радует, что только его.

Выйдя из телефонной будки, Борька с шумом втягивает холодный воздух. Зима в этом году явно не собирается ждать своей очереди. Колючий ветер так и кусает за нос. Поежившись, Шувалов спешит обратно к Алёнкиному дому.