Глава 41

— Батюшки мои! Что у тебя с лицом? Что здесь происходит? — схватилась за сердце Любовь Геннадьевна.

— Потом объясню, — отмахнулся Борька и рванулся к двери, но мать мигом сложила дважды два и встала у него на пути.

— Так, ну-ка стой! Алёнка уже уехала. Что ты опять натворил? Почему девчонка в твоих вещах и расстроенная с утра-пораньше?

— Мам, не сейчас, мне догнать ее надо. Собери лучше сумку, мы к бабе Даше поедем, надо пересидеть пару недель…

— В смысле пересидеть?! Что случилось? Во что ты вляпался? Поди криминал какой?

— Мам, у меня мало времени. Сделай, как я прошу. Никакого криминала, просто с типом одним зацепились…

— Что значит зацепились? Что ты сделал? — побелев от гнева и страха, повысила Любовь Геннадьевна голос.

— То и значит! — не выдержав, огрызнулся Борька. Нервы были ни к черту. В крови кипел адреналин, а в голове — рой мыслей. Нужно было столько всего успеть: Мишку предупредить, к родителям кого-то приставить, чтоб присматривали, Алёнку найти, убедить уехать, с братом двоюродным договориться, чтоб отвез и так далее…

Первым делом Шувалов позвонил брату — ГАИшнику и, не обращая внимания на причитания матери, и ругань отца, посвятил в проблему. Брат без лишних вопросов и расшаркиваний сказал, что выезжает. Борька облегченно выдохнул.

— Господи, он ещё и девчонку втравил в свои делишки! — тем временем костерила его мать, стоило ему закончить разговор.

— А я говорил, что так и будет. Говорил, дошляешься! Либо в тюрьму упекут, либо убьют! — вторил ей отец.

Борька, сцепив до скрежета зубы, невероятным усилием воли заставил себя промолчать. Широким шагом прошел в свою комнату и, схватив дорожную сумку, начал небрежно скидывать в нее необходимые вещи. Главное — поскорее убраться из дома, чтобы не засекли, и найти Алёнку, а уж с родителями он как-нибудь позже разрулит. Однако, не тут-то было.

— Это что такое? — пылая праведным гневом, ворвалась мать в его комнату, размахивая окровавленными Аленкиными трусами, но, заметив валяющееся у кровати испачканное платье и покрывало, ошарашенно застыла, все поняв.

— Дай сюда, — процедил Шувалов, выхватывая у нее трусы. Кровь с размаху ударила в лицо, а в груди начало закипать. Ему было стыдно и противно. Казалось, мать видит его насквозь. Такой у нее был взгляд…

— Ну, ты и сволочь! Попользовал и выставил девчонку, — сделала она выводы, которые в общем-то были не так уж далеки от истины, если не углубляться в чувства.

Борька скривился, втянул с шумом воздух и, не найдясь с ответом, отвернулся. Сунул трусы в сумку и, подхватив покрывало с платьем, поспешил в ванную, только бы скрыться от осуждающего, разочарованного взгляда. Ему и без того было тошно. Перед глазами стояла Алёнка: ее помертвевший взгляд и побледневшие губы, шепчущие: «Это все, что ты можешь сказать?».

На самом деле он мог бы сказать ей, что она — самая сексуальная девчонка из всех, что он когда-либо встречал, что она ему безумно нравится, он от нее шалеет и одного раза ему ничтожно мало. Хочется еще: нежно, жестко, в душе, на столе, на полу, в машине… да везде, где только смог бы ее взять, ибо ему с ней было чертовски хорошо, весело и интересно, как и все те полтора года переписки.

О, да, он много, чего мог бы ей сказать, и она бы сейчас не бежала в слезах, а со своей сногсшибательной, хитренькой улыбкой кормила бы его чебуреками, и они вместе продумали бы поездку в деревню. Но, увы, он и правда, дурак, каких свет не видывал, с гипертрофированной гордостью. Наверное, с этого и стоит начать разговор.

Всю дорогу до Аленкиного дома Шувалов ломал над этим голову. Но, как оказалось, зря. После настойчивого, десятиминутного издевательства над звонком, из квартиры вышла Алёнкина мать — на удивление светленькая, совсем не похожая на свою дочь, — и без лишних экивоков заявила, что вызовет милицию, если Шувалов сейчас же не уберется. Борька растерянно замер. Он, конечно, всякого приема ожидал, но точно не такого. Воевать с Ольгой Андреевной ему было совсем недосуг, но отступать он не собирался. Время поджимало.

— Слушайте, давайте мы с Алёной сами разберемся. Позовите ее, у меня к ней срочное дело, — заявил, как на духу, хотя совсем не привык разговаривать в таком тоне с людьми старшего возраста. Воспитание, чтоб его!

— Да что вы говорите! Срочное у него дело, — сыронизировала Ольга Андреевна и тут же отбрила. — Мою дочь твои срочные дела не касаются.

— Вот именно, что касаются! — отрезал Борька, едва сдерживаясь, чтобы не нагрубить. Однако, выдохнул и спокойно попытался достучаться до Алёнкиной матери. Он даже коротко осветил ситуацию, но это только еще больше распалило гнев Глазковой-старшей.

— Тем более! Держись от моей дочери подальше! — выслушав, припечатала она, прожигая его яростным взглядом. Если бы можно было им убить, Борька бы уже отправился к праотцам. И честно признаться, Шувалову такая участь была куда милее, чем обивать порог Алёнкиного дома, воюя с ее матерью.

Неловко это, как ни крути. Ольга Андреевна, судя по всему, в курсе произошедшего, и это смущало. Кем-кем, а козлом Шувалов быть не привык. Но раз уж такое дело…

— Вы же понимаете, что я могу просто убрать вас с дороги и зайти в квартиру? — не преминул он воспользоваться новоприобретенной репутацией.

У Ольги Андреевны бровь взлетела вверх, однако, женщина не растерялась.

— Ну, рискни, — бросила она, уверенная, что он не обнаглеет до такой степени. И будь у Борьки время, он бы, конечно вел себя в рамках приличия, но увы. Сдвинув в сторону обалдевшую Ольгу Андреевну, зашел в квартиру и поспешил в Алёнкину комнату.

— Алёна! — никого не обнаружив, позвал он, сканируя пространство напряженным взглядом.

Куда она могла подеваться? Может, через окно рванула? Этаж-то первый. Однако, окно оказалось заперто изнутри. Борька поцокал от досады и бросился осматривать другие комнаты, стараясь, не обращать внимания на разъяренную Ольгу Андреевну, влетевшую в квартиру и сразу же схватившуюся за телефон.

— Я вызываю милицию! — объявила она дрожащим от бешенства голосом. — Ты посмотри, что творит!

Борька ругнулся, слыша, как Алёнкина мать исполняет угрозу, но поисков не оставил.

— Где она? — оббежав все комнаты, потребовал он ответ.

— Ты лучше думай, где сам скоро окажешься. Милиция уже едет, — огрызнулась Ольга Андреевна и, указав на дверь, выплюнула. — Пошел вон из моего дома!

Шувалов едва не взорвался, но вовремя взял себя в руки. С шумом втянул воздух, понимая, что ничего не добьется и поспешил к Гладышевым.

Внутри у него кипело. Нарваться на такого толка скандал в его планы не входило, да и вообще претило ему, но ситуация была нешуточная и требовала отчаянных мер. Он не знал, что делать, если не найдет Аленку. А после того, как крестная сообщила о переезде Олега, подозревал, что так и будет.

Все шло наперекосяк в то утро. Только он вышел из подъезда, подъехала милиция. Естественно, пришлось удирать, сломя голову. Как назло, Гладышева не оказалось дома. И, как будто этого было мало, в центре на хвост присели люди Коли.

То, что они вычислили машину брата, подтверждало догадки о крысятничестве. К счастью, брату по долгу службы приходилось участвовать в погонях, да и коллеги помогли, так что с горем пополам удалось оторваться, но Шувалов прекрасно понимал, что это ненадолго. Нужно было поскорее уезжать из города. Хорошо, что Миху не пришлось долго искать. Он, как и всегда, околачивался у своей Вике. Борьке она не особо нравилась, слишком уж задирала нос, но кто он такой, чтобы судить о предпочтениях друга, учитывая, что у самого рыльце в пушку?

С Мишкой он быстро договорился, чтобы интернатовские пацаны присматривали за родителями и Алёнкой. Правда, пришлось раскошелиться и отдать все заработанные деньги, которые он копил на машину. Оставить родных и Глазкову без присмотра, Шувалов не мог. Его вообще ломало уезжать без Алёнки. За родителями-то помимо Мишкиной шантрапы еще и братья двоюродные могли присмотреть, а вот безопасность Глазковой целиком и полностью ложилась на интернатовских пацанов, и Борьке было неспокойно. Необходимость дозвониться до Гладышева и ввести в курс дела, чтобы взял все под свой контроль, стала первостепенной. Да и саму Алёнку нужно было посвятить в проблему, чтобы была осторожнее.

По приезде к двоюродной бабке Шувалов первым делом отправился к соседям вызванивать Гладышева и Глазкову, но его снова ждала неудача: Гладышев, как оказалось, еще не провел телефон, а у Глазковой мать держала руку на пульсе и в очередной раз послала его далеко и надолго. Однако, Борька не был бы собой, если бы сдался после первой попытки. Невзирая на недовольство бабы Дашиных соседей — единственных на улице, у кого был проведен телефон, Шувалов каждый день приходил, чтобы позвонить, но ответ получал все тот же — глухие гудки.

Не выдержав, попросил мать съездить к Глазковой, но и тут ему дали отворот — поворот. Мишка тоже обрадовал — неожиданно укатил со своей Викой в Питер, — и Шувалов на десять дней остался без какой-либо связи с происходящим в родном городе, один на один с проблемами.

В этом режиме полнейшей изоляции и неизвестности, когда ни на что не можешь повлиять и даже не знаешь, что происходит, Борька в полной мере стал ощущать каково это — без друзей, без родных, без Алёнки.

Ему было не по себе. Выпасть из обоймы, быть всеми забытым, оказывается, страшно.

В суете, в окружении толпы приятелей и круговороте событий у него была иллюзия контроля и ощущение, что он нужен, что в любой момент может все вернуть. Конечно, тогда казалось, что ему это ни к чему, но главное — уверенность-то была. Теперь же он отчетливо осознавал своё одиночество и то, что у его близких жизнь не стояла на месте. Никто не ждал, когда его отпустит, и пройдёт злость, все двигались дальше. Всё дальше и дальше от него. Только Алёнка раз за разом билась в закрытые двери. Упрямо, самоотверженно, терпеливо. Но, как известно, у всякого терпения есть предел. Вот и у Глазковой он настал. И Борька знал, с каждой секундой молчания и промедления, Алёнкина обида все сильнее, а пропасть между ними — шире, и скоро будет недостаточно проехать триста километров, чтобы ее преодолеть.

Это не давало Шувалову покоя, более того, сводило его с ума. Злость, придавленная чувством вины, отступила, а на поверхности… Борька не знал, что на ней, но не находил себе места. Прокручивал в памяти то проклятое утро, и едва сдерживался, чтобы не плюнуть на осторожность и не поехать в город. Не хотел он быть таким придурком в глазах Глазковой, да и тянуло его к ней со страшной силой.

Он все чаще вспоминал их переписку, стычки и совместную ночь, и вместо привычного раздражения испытывал нечто такое, отчего невольно начинал улыбаться, дивясь Алёнкиному упорству, смелости и чувству юмора.

«Какая же она все-таки… И почему только теряя, начинаешь ценить?» — задавался он извечным вопросом. Риторическим, впрочем. Ибо что- что, а терять, как ни странно, был не намерен. С каждым днем и неудачным, телефонным штурмом, он все сильнее убеждался в этом.

Все его мысли так или иначе возвращались к Алёнке. Он постоянно думал о ней: как она там, что думает, что чувствует, вспоминает ли о нем. Промаявшись неделю, он решил написать письмо. Правда, сглупил и подписал свое имя на конверте. Пришлось отсылать следом еще одно, но уже под другой фамилией, чтобы прошло цензуру у Алёнкиной матери, а то с нее станется сунуть нос. Вероятней всего, так она и сделала. Во всяком случае вся надежда была на это, ибо по прошествии недели ни звонка, ни ответного письма Борька так и не получил, а мысль, что Алёнка, прочитав его послание, не посчитала нужным ответить, вызывала сводящее нутро волнение. Шувалов отчетливо понял, что не хочет, чтобы все так закончилось, и бабуля права, он действительно измаялся, сидя в деревне, как в тюрьме.

Тяжело вздохнув, Борька вновь обводит взглядом заснеженные верхушки, величественно пронзающие небо где-то на горизонте.

— А может, ну ее — эту осторожность? — присев на корточки, ласково треплет он по холке подбежавшего к нему Джимми. — Как думаешь? Поедем домой?

Пес, навострив уши, внимательно смотрит на него, будто говоря: «ты еще спрашиваешь?».

— Вообще-то она могла хотя бы про тебя спросить, ну, или на худой конец, послать меня. А теперь, хрен знает, че думать, — бурчит Шувалов и, не сдержав досады, резко встаёт, обессиленно зарываясь пальцами в короткий ежик на затылке. Джим за его метаниями наблюдает без особого интереса. Улегшись на дорожке, кладёт голову на передние лапы и всем своим видом дает понять, что сочувствовать не собирается.

— Ну, да, я понял, дружище. Сам виноват… но не обязательно так на меня смотреть, — иронизирует Борька и, засмеявшись, качает головой. — Дурдом! Дожился: уже с собакой разговариваю.

— Боря, сынок, ну сколько тебя звать? Остывает ведь, — отвлекает его от невеселых мыслей нетерпеливый голос бабы Даши.

— Иду, — бросает он на автомате, продолжая стоять на месте и ждать почту.

Когда Ильинична, проходя мимо с заветной сумкой писем, сочувственно качает головой, Шувалов принимает окончательное решение ехать в город.

Пусть он рискует, но, как говорится, кто не рискует, тот не пьет шампанское. А Алёнка, как бы Шувалов ни противился, стала вдруг для него самым, что ни на есть, «Кристалл».