Глава 40

Две недели спустя…

— Борюшка, сынок, ну не раньше одиннадцати Ильинична почту понесёт, а соседи, если кто позвонит, скажут.

— Да я не за почтой, баб. Джима отпустил погулять, — смутившись, отнекивается Борька, но бабулю не проведёшь.

— Ага, я вижу. Каждый день караулишь, измаялся уж весь. Давай, не стой там, пойдём завтракать. Я блинчиков напекла. Ты в сарайке уже управился?

— Управился, щас Джима привяжу, ополоснусь и приду.

— Умница. Не задерживайся только, а то остынут.

— Хорошо.

Бабушка, припадая на правую ногу, заходит в дом, а Борька, тяжело вздохнув, обводит хмурым взглядом деревенские просторы.

Величие Алтайских гор и нависшие над ними грозные, серые тучи уже не производят должного впечатления. Шувалов вообще перестал замечать окружающую, золото-багряную красоту. Более того, она его тяготила.

Мыслями он был далеко-далеко, за сотню километров отсюда. Там, куда вернуться не представлялось возможным, ибо четырнадцать дней не отмотаешь, не сотрёшь. А хотелось, очень хотелось.

Борька ни о чем так не жалел, как о том треклятом, воскресном утре двухнедельной давности. Никогда ещё ему не было так мерзко от самого себя. Он до сих пор не мог понять, куда его понесло.

Впрочем, в то утро он вообще ни черта не соображал. В душе был такой сумбур, что хоть дурку вызывай.

К последствиям прошедшей ночи он оказался совершенно не готов. Проснулся с гудящей, тяжёлой головой, почувствовал восточный аромат Алёнкиных духов на подушке и доносящийся из кухни запах чего-то печеного, и его замутило. Всё, что ещё несколько часов назад казалось таким простым и понятным, обрушилось волной-убийцей, и Шувалова захлестнуло противоречиями.

Еще день назад он не собирался сближаться с Алёнкой. Не хотел давать ни себе, ни ей ни единого повода и надежды.

Пусть его неудержимо тянуло к этой девчонке, манило магнитом, но он четко осознавал, что отныне серьезные отношения не для него. Не мог он больше никому доверять, да и не хотел. Обожгло так сильно, что в нем не угасал этот проклятый, неконтролируемый гнев, вспыхивающий по любому поводу.

Возможно, когда-нибудь буря в его душе уляжется, но пока он все еще был оголенным проводом. Замыкало только так, особенно, при виде Глазковой.

Вроде бы разумом все понимал: и что намерения у нее были добрые, и что хорошая в общем-то девчонка, но все равно накатывало. Не справлялся он с выедающей нутро злостью. Как видел Глазкову, так сразу накрывало кроваво-красной, дурманящей пеленой. Дураком себя чувствовал, лошком нахлобученным. Да к тому же то дурел от желания, то на дух не выносил.

Как с таким внутренним раздраем давать на что-то шансы, Борька не представлял. Глупо это, даже жестоко. Сплошная нервотрепка, да вынос мозга. Зачем оно надо? Только мучить друг друга. Проще и честнее держаться подальше, забыть о том, что было и не думать о том, что могло бы быть.

И вроде бы простая формула, однако, сказать — одно, а сделать — вот, где засада, тем более, на пьяную голову.

В ту ночь, в баре, после Скопичевской с ее сортирным во всех смыслах концертом, Шувалов готов был наброситься на любого, кто даст повод. Стремно было и погано. А тут Алёнушка со своим вызывающе-алым ртом, короткой юбчонкой и походкой от бедра на высоченных каблучищах.

Мужики шеи посворачивали, провожая ее масляными взглядами, а Борьку бешенство насквозь прожгло. Откуда-то из самых потаенных глубин поднялось какое-то черное, дикое чувство. Хотелось поубивать всех к чертям собачьим, чтоб слюни подобрали и не смели глазеть, да только это значило признать, что далеко не ровно ему, что ревнует, что все они — обманувшие его, — оказались правы.

Этого Борька допустить не мог, у него внутри вскипало от одной только мысли, как над ним будут добродушно, снисходительно потешаться, приговаривая: «Ну, наконец-то, одумался, дурачок. А мы знали, что так будет.».

Не будет. Ни за что не будет! — противился Шувалов, давя на корню гадскую, варварскую потребность заявить на Глазкову права.

«Свободная она!» — демонстративно и упрямо открещивался он, будто самому себе назло. Потому что она-то и в самом деле свободная: в чувствах своих, стремлениях, в борьбе, а вот он… Он себя ощущал зверем, пойманным в капкан, готовым отгрызть собственную ногу, только бы выбраться.

Опять же, легко сказать, а на деле дышать спокойно не мог. Пил и высматривал Алёнку в танцующей толпе. Неспокойно на душе было, муторно. Не выдержав, пошел искать, сам не зная, что скажет, а говорить и не пришлось.

Увидел, как отбивается от Коли, и разум померк. Всё, накопившееся не только за вечер, но и за долгие месяцы, прорвалось наружу звериной яростью.

Шувалову было плевать, что с ним сделает Колькина братва, и куда он загремит после драки, значение имел только Алёнкин растрепанный вид и испуганный взгляд. За него, как оказалось, Борька вполне мог убить. Однако, поразило другое — вместо того, чтобы уйти или позвать на помощь, как часто делала та же Машка, создавая ненужные проблемы, Глазкова ринулась защищать его сама, готовая если не убить, так точно хорошенько приложить любого, кто будет ему угрожать.

Ее смелость, решительность и боевой дух настолько поразили Шувалова, что даже ловушка гордости, в которую он сам себя загнал, не смогла сдержать его тягу к этой девчонке.

Смешно, но спустив весь пар на Колю, он больше не чувствовал той нечеловеческой злости и желания отстаивать свои границы, за которые Алёнке не было хода. Все вдруг стало неожиданно просто и легко. Никаких противоречий, гнева и обид, только он и она: до невозможности красивая, смешная и желанная с этими босыми, грязными ногами, языком, не дающим спуску, и широкой, открытой улыбкой.

Борька смотрел на нее и хмелел еще больше, не понимая, зачем и ради чего бороться с самим собой. Привычные «но» показались такими глупыми и не стоящими внимания, как и справедливый вопрос: «А завтра что?».

Не было завтра, не думал он о нем, было только здесь и сейчас, в котором бежать с ней под дождем, держась за руки, целоваться ошалело до головокружения и ласкать в подъезде, забывая обо всем на свете — самое естественное, что только могло быть. Никогда еще, ни с одной девчонкой, даже с Машкой, Шувалов не чувствовал себя настолько на своём месте. Не было этого одуряющего ощущения, что все это его, для него. Что он первый и единственный во всем, ибо с ним Алёнка шаг за шагом, письмо за письмом из шестнадцатилетней, непосредственной девчушки превратилась в эту умопомрачительную девушку, от которой у него голова шла кругом и от которой он непонятно зачем отказывался.

Непонятно ровно до того момента, пока она не призналась ему в любви. Вот тут он и начал трезветь.

Нет, Алёнкины чувства не стали для него откровением, но, если раньше это были только ее проблемы, то теперь… Теперь он не мог их игнорировать. Теперь нужно было что-то отвечать. Вот только что?

Борька растерянно чесал затылок, не в силах ничего придумать. Понятно, что Алёна ждала взаимных признаний. Но не умел Шувалов врать, хитрить и изгаляться. Не умел и все тут. Собственно, за эту честность и прямолинейность дураком, и считали. Другой бы уже как-то вывернулся, наплёл с три короба, а Шувалов в душ сбежал. Да и что ему оставалось? Не мычать же телком, что сам еще ни черта не понял, не успел разобраться. Это скорее обидит, чем что-то прояснит, но другого ответа у него пока не было.

Ему нравилась Алёнка — стоило уже признать, но любить…

Как это вообще любить? Шувалов теперь не знал. Вроде Машку любил. Казалось, жить без неё не сможет, бороться будет до последнего, а в итоге и жить смог, и бороться не стал, и ничего, кроме отвращения больше не чувствовал.

Пока мылся в душе, решил, раньше времени громкими фразами не сорить. Успеется еще, не последний день живут.

Но наступило утро, а вместе с ним вернулось привычное мироощущение, в котором уступить означало расписаться под тем, что он ни черта не понимает, что люди имеют право вмешиваться в его жизнь, делать из него дурака, навязывая свое «как лучше» в уверенности, что в конечном счете он проглотит и смириться. А он бы и рад, да не получалось.

Слушал, как Алёна суетится на кухне, грохочет тарелками, и снова возвращался в тюрьму противоречий, загоняя самого себя в угол.

Ловушка, захлопнувшись, в очередной раз предлагала лишь два пути: гордого мудака и кого-то порядочного, но без гордости.

Смог бы он ей поступиться, теперь уже вряд ли есть смысл отвечать. Приехал Гладышев с Алёнкиной подружкой, и их разговор: эти смешки, подколы и снисходительные заявления стали солью на его раны.

Борька снова в полной мере ощутил себя идиотом, которого можно обмануть, а потом прикалываться над ним, смеяться и постепенно дрессировать. Алёнушка так самодовольно трепалась об этом, что Шувалова от гнева трясти начало. Все вопросы, понятия, принципы и понимание ситуации отпали. Осталась только злость и потребность отстаивать себя, свои границы. Шувалов ни за что больше не собирался оставаться в дураках, но как — то в этой борьбе за свою гордость, совсем забыл, что напротив человек. Человек, у которого есть чувства.

Эти чувства были раздавлены Борькой совершенно бездумно, в агонии. Настолько его захлестнул гнев, что напрочь перечеркнул и прошедшую ночь, и все те теплые моменты, и чувства, что робко прорастали в нем, подобно цветам у дороги. Он лупил и лупил. Со всей дури. Абсолютно безжалостно.

К счастью, в какой-то момент охолонуло. Взглянул в Алёнкины потухшие, полные боли и разочарования глаза, и как будто весь воздух вышибло. Сжало внутри с такой силой, что не то, что сказать, дышать стало невозможно. Весь запал разом сошел на «нет». Злость схлынула, будто море во время отлива, и Шувалов моментально пожалел о своей несдержанности. Ему стало стыдно и мерзко от самого себя.

Унижать девушку, причинять ей намеренную боль и вообще вести себя, как козел — это то, что он всегда презирал.

Не можешь любить человека, не люби ему мозги! — такое у него раньше было кредо в отношениях. Раньше вообще все было проще пареной репы, а теперь он даже не знал, что сказать. Да и что тут скажешь?

Хорошо, что зазвонил телефон. Борька уцепился за этот звонок, как утопающий за спасательный круг, надеясь, за время передышки придумать, как извиниться, и как вообще себя с Алёнкой вести.

Однако, услышав голос приятеля с борьбы, который, собственно, и позвал работать на Колю, все это отошло на второй план.

— Шува, ты че вчера устроил?! Колян рвет и мечет. Как в себя пришел, так первым делом потребовал, чтоб тебя нашли и отделали, как следует. Вали быстро из города! Он своих отмороженных послал, а ты знаешь, как они работают… — торопливо, приглушенным из соображений осторожности, голосом рапортовал друг.

— Еще были о ком-нибудь указания? — моментально включившись в проблему, напряженно уточнил Борька, мысленно просчитывая варианты, где залечь на дно и насколько все серьезно.

— Нет, только про тебя. А ты что, не один был?

— Один, — отрезал Шувалов и, пресекая любопытство приятеля, коротко набросал план, как они в дальнейшем будут поддерживать связь.

Решено было через Мишку Антропова. Он — единственный, на кого Борька мог положиться. Остальным приятелям не доверял. Крыс, готовых выслужиться, а то и просто насолить, хватало. Конечно, был еще Гладышев, которого, несмотря на обман, Борька все еще считал самым близким человеком, но принципы не позволяли обратиться к нему за помощью.

В конце концов, сам ведь его послал, надо, что, как говорится, сохранять лицо. Хотя, стоило признать, Шувалову туго приходилось без лучшего друга. Они ведь с пеленок дружили, знали друг друга, как облупленных. Даже говорить ничего не надо было, все как-то без слов понималось. Все сомнения, радости, неудачи и переживания на двоих делились. А теперь не с кем было поговорить, не на кого опереться, не от кого выслушать непрошеного совета и нудную хрень, которой Гладышев так любил грузить всех вокруг.

Шувалов тяжело вздохнул, отгоняя ненужные сожаления. Необходимо было сконцентрироваться на проблеме, а она нешуточная. Борька знал, как «учили уму-разуму» зарвавшихся пацанов. Некоторые потом в реанимации оказывались.

— Ладно, с Мишкой в среду забьётесь, держи его в курсе дел. Я ему позвоню, как обустроюсь, — подытожил Борька.

— Уже решил, куда поедешь?

— Думаю еще, — ответил уклончиво, хотя на самом деле думать было не о чем. У отца родня в деревне. А Колькиным быкам вряд ли придет в голову, искать его у отцовской тетки вместо родных бабушек и дедушек. К тому же пилить до нее аж триста километров, Коля так далеко людей не погонит, они нужны в городе, так что наведаться к двоюродной бабуле — самый лучший вариант.

Решив все для себя, Шувалов закончил разговор и покосился на дверь. Что сказать Глазковой и как исправить свою оплошность, он так и не придумал. Но, решил, что нет худа без добра. Ситуация играла на руку. Так Борьке казалось.

Он думал, пойдет сейчас, обрисует её, а там уж у него будет четыре часа в дороге и, как минимум, две недели в селе, чтобы все исправить. Почему-то мысль, что Глазкова с ним никуда не поедет, даже не пришла ему в голову, не говоря о том, что Алёнка может просто развернуться и уйти, хотя, зная ее характер, этого стоило ожидать перво-наперво: тоже ведь гордячка еще та.

Не обнаружив ее на веранде, Шувалов от досады едва не припечатал кулаком по стене и дернулся было бежать следом, но тут в дом вошли родители.