Глава 39

Улыбаясь своим мыслям, Алёнка принимает душ. Ей до сих пор не верится, что у них с Шуваловым все случилось, что он, наконец, оттаял, и теперь они вместе.

Господи, как же она об этом мечтала!

В голове крутится сотня вопросов, которые надо обсудить. Алёнка начинает строить планы и загорается кучей идей. Конечно же, перво — наперво, необходимо уговорить Шувалова покончить с сомнительными заработками, потом — помирить его с Гладышевым, ну, а после начать претворять в жизнь все то, что они наметили еще полтора года назад.

Хорошо, что она не последовала совету мамы и не стала тратить призовые деньги на шубу. Теперь они с Шуваловым смогут рвануть на море хоть завтра.

И кстати, почему нет? Это же прекрасная возможность провести время вместе, привыкнуть друг к другу, узнать лучше, а заодно отдохнуть, и повеселиться.

Представив, как это будет романтично сбежать на неделю от всего и всех, Алёнка загорается, словно спичка, готовая уже сейчас собирать чемодан.

Наскоро вытеревшись, она накидывает футболку и спешит в гостиную, чтобы поделиться с Борькой своей сумасшедшей идеей, но каково же ее разочарование, когда она обнаруживает, что Шувалов, обхватив подушку, крепко спит.

Повздыхав и побродив взад-вперед, Алёнка ложится рядом, да только сна ни в одном глазу.

Впрочем, ничего удивительного. Слишком много впечатлений, мыслей, чувств, а, когда Борька притягивает ее к себе, и жар его тела окутывает ее с головы до ног, то она и вовсе забывает, как дышать. Замирает мышкой, и завороженно смотрит на покоящуюся на талии Шуваловскую руку.

Она у него красивая. Горячая, крепкая с широкой ладонью и длинными, ровными пальцами.

Преодолевая робость, Алёнка нежно проводит по ним, очерчивая каждую вену. На губах играет счастливая улыбка, а на душе так хорошо…

Ближе к рассвету Глазкова решается, наконец, пошевелиться и повернуться к Борьке лицом. Он что-то недовольно бурчит, выпуская ее из своих медвежьих объятий, а она смотрит на него в лучах восходящего солнца, и не может налюбоваться.

Темно-русые волосы отливают медью, густые, длинные ресницы оставляют на щеках изогнутые тени, а нижняя губа так по-детски обиженно оттопырена, что Алёнка не может сдержать умиления. Целует Шувалова осторожно, чтобы не разбудить, но он все равно морщится и, пробормотав что-то, переворачивается на другой бок.

Пожалуй, Алёнка могла бы любоваться и его спиной, тем более что там было на что посмотреть, но переполняющая ее энергия и радость рвутся наружу, да и банально хочется есть.

Поэтому, чмокнув Шувалова в плечо, она спешит на кухню, надеясь, что Любовь Геннадьевна не будет против, если она чуть — чуть похозяйничает.

Идея приготовить завтрак очень воодушевляет, особенно, когда Алёнка находит в холодильнике размороженный фарш. Помнится, она обещала Шувалову на дембель чебуреки. Пожалуй, самое время исполнить обещание.

Порхая по кухне, Алёнка напевает веселенькую песню про Барбару Стрейзанд и с легким волнением ждет, когда Борька проснется. Однако, проходит час, чебуреки готовы, чай заварен, стол сервирован, а Шувалов по-прежнему спит сном младенца.

У Глазковой проскакивает мыслишка его «случайно» разбудить, но обойдя на цыпочках диван, она так и не решается.

— Джимми, скажи, что он не сова, иначе я повешусь, — покормив собак, садиться она с кружкой чая на крыльцо и, грея об матовое стекло ладони, смотрит, как Борькины питомцы в два счета расправляются с завтраком. Грета сразу же ковыляет к себе в будку, а Джим, радостно виляя хвостом, бежит к Алёнке.

— Соскучился? — смеется она, подставляя лицо под его слюнявые поцелуи. — Я тоже, малыш. У меня для тебя отличные новости. Теперь мы, наконец-то, будем видеться гораздо чаще. Ты рад?

Джимми в ответ с еще большим энтузиазмом бросается облизывать ее, что не может вызывать сомнений в положительном ответе. Наверное, они бы еще долго валялись на крыльце в обнимку, если бы у ворот не припарковалась машина, и не раздался яростный стук.

Джимми с Гретой сразу же срываются с места и начинают заливаться лаем, а у Алёнки сердце уходит в пятки.

Господи, неужели это люди Коли?

Вскочив на ноги, она лихорадочно оглядывает двор, не зная, что предпринять, но тут слышит голос Гладышева.

— Да не долбись ты так, всех соседей перебудишь.

— А мне плевать! У меня подруга пропала! — огрызается Татка и начинает стучать с еще большей силой, крича. — Шувалов, выходи!

— Бли-ин, — зажмурившись, сокрушенно тянет Алёнка. Поняв, что Романчук всю ночь искала ее, становиться дурно. Малодушно хочется спрятаться.

Это же надо так потерять голову, чтобы забыть обо всем на свете!

— Дура — дурища ты, Алёночка! — сетует Глазкова, загоняя собак в вольер, после чего спешит открыть друзьям ворота.

— Глазкова, я тебя убью! — врывается разъяренной фурией Романчук. — Ты хоть знаешь, что я всех на уши подняла?! Тебя ищут родители, девки наши, Мишка с интернатовскими пацанами…

— Вы и родителям сказали? — бросает Алёнку в холодный пот.

— Конечно, сказали! Я не знала, куда бежать. В баре переполох: облава была, каких-то нарко-барыг задержали, на стоянке мужика нашли с пробитой головой, увезли на скорой, тебя нигде нет. Ты хоть представляешь, что я себе накрутила?

— Прости, просто…

— Ой, иди в жопу! Я всю ночь рыскала по городу! Сначала помчались с девками в отделение, думали, может тебя с наркошами загребли, потом рванули к твоим родителям, надеясь, что ты домой слиняла. Потом стали разыскивать Гладышева, чтобы найти Шувалова, потом…

— Мне надо позвонить родителям, — спохватившись, обрывает Алёнка, не в силах сейчас думать ни о ком другом. Однако, не успевает она сделать и шагу, как Романчук перехватывает ее.

— Успеешь. Сначала объяснись. Какого вообще хрена, что на тебя нашло?! Не могла предупредить?

— Это долгая история.

— Какое счастье, что мы не торопимся.

Татка с Гладышевым сверлят Глазкову требовательным взглядом, и Алёнке ничего иного не остаётся, как все рассказать.

— О чем ты, блин, думала? — взрывается подруга, у Гладышева только брови ползут вверх, и он устало качает головой, всем своим видом давая понять, что такой тупости еще в жизни не слыхал.

— Да-да, я — дура, идиотка и бестолочь, надо было бежать от этого Коли подальше. Вы правы! Но хватит уже! Так получилось, — раздраженно парирует Алёнка. Ей стыдно и неловко, а еще очень не хочется, чтобы Шувалов проснулся от воплей Татки, и их первое совместное утро ознаменовалось ссорой и напряжением.

— Ага, я вижу, как оно получилось… — продолжает меж тем Романчук, кидая красноречивый взгляд на Алёнкину помеченную Шуваловым шею. Глазкова моментально краснеет. Татка закатывает глаза и, не скрывая иронии, резюмирует. — Ну, хоть у этого придурка зачатки разума обнаружились.

— Он не придурок.

— Придурок, дебил, мудище неотесанное! Надеюсь, он там тебе все расхреначил и тебе было адски больно.

— Ну, спасибо, ты — настоящая подруга.

— А вот будешь знать, как трахаться, пока я ищу тебя по всему городу.

У Алёнки вырывается смешок, а Романчук обиженно надувает губы.

— О, иди сюда, — не выдержав, притягивает ее Глазкова. Татка для вида пару минут продолжает изображать гордую статую, но потом все же сдается.

— Овца, прибила бы! — огрызается она миролюбиво, Алёнка облегченно выдыхает.

— Я тебя тоже люблю, — чмокает она Татку в макушку. Они смеются и крепко сжимают друг друга в объятиях.

Гладышев, глядя на них, в очередной раз закатывает глаза и качает головой.

— Ну, что? Таки дожала своего барана, — подмигнув, толкает ее Романчук в бок, и Алёнка не в силах скрывать радость, шутливо парирует:

— Куда бы он от меня делся.

— Да кто этих баранов знает…

— Эй, поуважительней. Ты, между прочим, о моем парне говоришь.

— Ещё скажи муже, — дразнит Татка.

— Может, и муже. Хотя до мужа его ещё пообтесать надо, — выбражает Глазкова, зная впрочем, что ни для Романчук, ни для Гладышева не секрет, что за Шувалова она готова выйти хоть сию минуту.

— Ну, теперь я в тебе даже не сомневаюсь. Обтесаешь, как Буратинку, — заверяет подруга со смешком, на что Гладышев, не выдержав, с шумом втягивает воздух.

— Слушайте, давайте вы потом обсудите свои матримониальные планы, я спать хочу. Поехали, — распоряжается он, глядя на Татку.

— Эй, мы еще подробности не обсудили.

— Вот только подробностей мне не хватало, — фыркает Олег.

— Боже, какой ты — занудный тип! «Матримониальные планы», — передразнивает его Романчук и, переведя взгляд на Алёнку, с претензией заявляет. — И эту высокосранную дичь я слушала всю дорогу. Представляешь, что мне пришлось пережить?

— Ой, ну прости, пожалуйста, что заставил немного напрячь извилины. Я же не знал, что ты кроме «ну типа, как бы, ваще» других слов не знаешь, — язвит Гладышев.

— И слава богу, иначе меня бы от самой себя корежило, и ходила бы с такой же кислой миной, как у тебя, — не остается Романчук в долгу. Они беззлобно собачатся еще пару минут, веселя Алёнку, пока Гладышеву не надоедает.

— Поехали, свиристелка, а то доболтаешься и пойдешь пешком.

— Да я лучше пешком, чем с таким душнилой, как ты.

— Ну-ну, — ничуть не задетый, не обращает Гладышев внимание на ее пассаж. — Все, давай, погнали. А ты родителям позвонить не забудь, — бросает он напоследок Алёнке и идет к машине.

— Ладно, пойду, а то еще правда уедет. Но ты мне должна все в мельчайших подробностях! Вечером жду, — расцеловав Глазкову, спешит Татка за Гладышевым.

Алёнка, улыбнувшись, машет им рукой. На душе так светло и хорошо, что она, открыв вольер, чуть ли не вприпрыжку бежит в дом, да так и застывает, наткнувшись с порога на застывшего у окна Шувалова.

— Проснулся, — вырывается у нее на радостях, однако радость тут же смывает холодным ответом.

— Как видишь.

Только сейчас Аленка замечает напряженную позу и абсолютно нечитаемый взгляд, направленный куда-то вдаль. Сложив руки на груди, Шувалов медленно попивает воду, оглядывая двор. Алёнка тяжело сглатывает.

— Я там завтрак приготовила… — предпринимает она попытку сохранить то хрупкое и искреннее, что вчера чудом пробилось сквозь бетонный слой обид и непонимания, вот только Шувалову на это совершенно наплевать. Окидывает ее лишенным всяких эмоций, взглядом и сухо заключает:

— Мило.

От его пренебрежительного «мило» у Глазковой внутри все узлом сворачивается, а щеки обжигает стыдом.

— Что не так? — выдавливает она из себя неимоверным усилием воли и смотрит в эти совершенно чужие глаза.

— Да нет, все так, — усмехнувшись, не скрывает Борька иронии. — Завтрак, ты в моей футболке — прямо кино. Что там я должен сказать по сценарию?

— Тебе обязательно быть таким мерзким? — шепчет Глазкова, чувствуя, как у нее внутри с хрустом ломается гордость и всё, что она чувствовала к этому человеку, которого, оказывается, совсем не знает.

— Ну, я ведь мудище неотесанное, — пожимает он плечами со смешком, а у Алёнки на мгновение вспыхивает надежда.

— О, Господи, ты из-за Татки…

— Нет, дело не в твоей Татке. Я просто думал, ты понимаешь.

— Понимаю что?

— Как действует алкоголь, адреналин и все такое…

— И это все, что ты можешь сказать? — не в силах поверить в происходящее, выдыхает Алёнка.

— Могу еще извиниться. Да, извини, это я должен был думать. Знаю, для вас — девчонок первый раз — это важно, но блин… В общем, прости, не хочу тебя обижать, но мне не нужны сейчас отношения. Мне это все не надо. Завтраки эти, ответственность и прочая херня…

Он еще что-то говорит, неловко отводя взгляд. А у неё внутри всё умирает. Смотрит на него сухим, опустевшим взглядом и поверить не может, что всё вот так уродливо закончилось. А то, что закончилось, больше нет сомнений.

Откуда-то из глубины вырывается горький смешок.

Пожалуй, это даже хорошо. Больше нет иллюзий и жалеть, наверное, не стоит. Но почему же так хочется плакать? И униженно просить, чтобы не разрушал, не бросал ее, ведь она теперь без него не умеет. Ведь теперь каждый её день начинается с мыслей о нём. Где бы она ни была, что бы ни делала, первое, о чём думала — о Борьке, а теперь… Как ей теперь без него, без даже крохотной надежды?

Алёнка не знает и от боли едва на ногах держится, но несмотря на это, ни звука не издает.

Сцепив зубы, стоит с каменным лицом, смотрит на Шувалова, запоминая каждую черту все еще дорогого лица и делает вид, что ей в общем-то на его это: «Я тебя не знаю, и уж тем более, не люблю», все равно.

Чего ей это стоит, одному богу ведомо. Она сама не понимает, откуда берутся силы, потому что оставаться невозмутимой, когда тебя на части рвёт, когда все твои мечты и ожидания разрушены — невыносимо.

Господи, и зачем она только согласилась писать ему? Зачем?!

Что ей теперь делать? Ведь она — то любит. Любит, несмотря ни на что! Ибо, как никто знает, что они могли бы быть счастливы. Могли бы, если бы он только позволил.

— Слушай…

— Я тебя услышала, — холодно обрывает она.

— Алён… — пытается Борька что-то возразить, но тут начинает звонить телефон. — Сейчас, подожди, отвечу и договорим.

Он уходит, а Глазкова понимает, что больше не выдержит.

Выскакивает на улицу. Хватает жадно воздух, но он застревает где-то в глотке. Глаза печет, а Алёнка, словно мантру повторяет: «Не сейчас. Только не сейчас!».

Прикусив задрожавшую губу, она обводит прощальным взглядом двор, зная, что больше никогда сюда не вернется. Даже ради Джимми.

— Прости, малыш, я очень люблю тебя, ты ведь знаешь. Но я больше так не могу, — обняв его, шепчет она, пряча в густом, жестком мехе слезы. — Береги его, ладно, — выдыхает напоследок и, с чувством поцеловав любимого друга, спешит прочь, дрожа от подступающих рыданий.

Джимми, словно все чувствует, скулит ей вслед, гавкает, разрывая Алёнке сердце, но остановиться она уже не в ее силах. Даже, если бы Шувалов бросился за ней и попросил прощение, все равно бы не смогла.

Бывает так, обрубает разом. Вроде все еще любишь, но уже с оглядкой, не до конца.

— Алёнушка? — раздается неподалеку голос Любовь Геннадьевны. Глазкова оборачивается, видит знакомую Волгу и убеждается, что беда не приходит одна. — Детка, ты что тут делаешь в таком виде? — окидывает ее тетя Люба обеспокоенным взглядом. — Случилось что?

Алёнка делает глубокий вдох и натягивает на губы неживую улыбку.

— Ничего не случилось, теть Люб. Всё, как всегда, — заверяет она и для убедительности начинает расспрашивать родителей Шувалова о поездке в деревню.

Она с интересом слушает Любовь Геннадьевну, смеется над шутками Анатолия Николаевича и даже что-то отвечает, а потом с приклеенной улыбкой смотрит вслед уезжающей Волге, и ей кажется, что вместе с ней уезжает ее душа, оставляя незаживающую рану и пустоту внутри.

Пожалуй, Шувалов прав, ей нужно было поступить в театральный. Улыбаться, когда внутренне истекаешь кровью — это целое искусство, для этого нужен талант.

Однако, никакой талант не способен обмануть материнское сердце, да Алёнке и не хочется. Приехав домой, она, не говоря ни слова, падает в самые любящие на свете объятия, и плачет навзрыд, не в силах справиться с разочарованием и болью.