Глава 38

— Подожди! — накрывает Глазкову необъяснимой паникой, когда Шувалов заносит ее во двор. — А тетя Люба?

— Они с отцом у бабули в деревне, — отрезает он и вновь крепко целует ее, прижав к двери.

Шувалов чувственно вылизывает Алёнкин рот, скользит руками по ее груди, сжимая через платье соски. Алёнка тихо стонет. Острое наслаждение и растравленное до предела желание пронзают ее насквозь, заставляя сходить с ума и выгибаться навстречу жалящим губам. Перед глазами все плывет, и она не замечает, как коридор сменяется Борькиной комнатой. Только, когда Шувалов расстегивает платье, до Глазковой доходит, что все случится с минуты на минуту, и ей становится не по себе. Она ведь такая грязная.

— Стой! А душ?

— Потом, — отмахивается Шувалов и снимает с нее платье.

Застыв перед ним совершенно голой, Алёнка вспыхивает до корней волос и понимает, что иногда девственница — это не просто пленка соединительной ткани, а еще и состояние души, когда разумом понимаешь, что стесняться в общем-то уже нечего, а все равно, как дурочка, жмешься, боишься показаться неумехой и оказаться в невыгодном свете на фоне тех, кто был до.

— Борь, мне нужно помыть ноги, да и тебе необходимо обработать рану. Это ведь всего пару минут… — тяжело сглотнув и задрожав от волнения, смотрит Алёнка, как Шувалов снимает футболку и штаны. Лунный свет подсвечивает его кожу, обрисовывая рельеф мышц. Лицо, может, у Шувалова и на любителя, но тело бога.

Глядя на все эти рельефы, Алёнка тяжело сглатывает, между ног становиться горячо, особенно, когда Шувалов тихо признается:

— Алён, я несколько недель на тебя дрочу. У меня даже на пару минут терпения не осталось. Хоть с грязными ногами, хоть с чистыми, мне похрен, я тебя хочу.

Что сказать? Кажется, Глазкова в очередной раз ошиблась, сказав, что Борька не умеет делать комплименты.

Умеет. И еще как! Самооценка и уверенность Алёнки моментально подскакивают до небес, и все «до» сгорают в огненном, голодном взгляде, с каким Шувалов медленно проходится по ее телу, будто любуясь.

В горле у Глазковой пересыхает, и она, растерявшись, не знает, что сказать и сделать.

— Иди ко мне, — понимая ее замешательство, шепчет Шувалов, притягивая к себе.

От соприкосновения с его горячим, сильным телом, Алёнку бросает в дрожь. Оказывается, это так волнующе — прижиматься к обнаженному, возбужденному мужчине, чувствовать, какой он большой и твердый, будто вылитый из теплого металла.

Дрожащими руками Глазкова проводит по мощным, грудным мышцам, в который раз убеждаясь, что Шувалов великолепно сложен. И дело не только в том, что он накачан. Накаченных нынче много, а вот отыскать высокого парня, у которого действительно косая сажень в плечах — не так — то просто. Уж ей — девочке немалых габаритов это известно, как никому другому. Только рядом с Шуваловым, в его руках она чувствует себя по-настоящему женственной, это будоражит кровь, кружит голову, как и его запах, и томительно-нежные поцелуи.

Боря, словно зная, что ей нужно, вопреки собственному нетерпению, не спешит. Дает время привыкнуть и прочувствовать каждую ласку. Он скользит горячими ладонями по ее спине, оглаживает ягодицы, выцеловывая каждый миллиметр ее шеи, спускаясь все ниже и ниже. У Алёнки мурашки бегут по коже, а под ней будто жидкий огонь расползается по всему телу, концентрируясь внизу живота. Когда Шувалов проводит языком по ее соскам, между ног начинает сладко поднывать от желания ощутить его в себе. Будто читая ее мысли, Борька укладывает ее на кровать и продолжает спускаться поцелуями ниже.

— Что ты делаешь? — останавливает его Алёнка, пытаясь свести ноги, прекрасно понимая, что он задумал. Прими она душ, без проблем бы позволила ему вылизать себя, но после того, что произошло в подъезде и вообще… между ног так мокро, что ей становиться жутко неловко и страшно. Вдруг Шувалову будет противно?

— Хочу попробовать девочку, которая меня так ждала, — преодолевая ее сопротивление, устраивается он поудобнее между ее ног и, взглянув ей в глаза, уточняет. — Ждала ведь?

— Мне надо в душ, — смутившись, шепчет она.

— Ждала? — повторяет Шувалов с нажимом, сверля ее требовательным взглядом, и Глазкова понимает, что он имеет в виду. Надо признать, это удивляет. Она и подумать не могла, что для него станет иметь значение, был ли у нее кто-то до него.

Конечно, она могла бы послать его к черту с такими вопросами, но ей хотелось, чтобы он знал.

— Ждала, — выдыхает она едва слышно.

Шувалов довольно усмехается и размашисто проводит языком у нее между ног.

Аленка замирает, парализованная новыми, странными ощущениями. Ей все еще страшно, что Борьке не понравится, но он быстро развеивает ее страхи.

— Расслабься, ты очень вкусная и так пахнешь…

— О, боже, замолчи! — сгорая от стыда, стонет Глазкова и, надавив смеющемуся Шувалову на затылок, заставляет и в самом деле замолчать.

Дальнейшее происходит в каком-то чувственном дурмане. Алёнка постепенно расслабляется, неловкость отступает, позволяя в полной мере насладиться очередным Борькиным «скрытым талантом».

С каждым движением его языка Глазкова стонет все громче, метаясь на одноместной кровати, как припадочная. Ей хорошо и одновременно невыносимо плохо. Она и не знала, что можно так сильно хотеть секса. Если Шувалов испытывал что-то подобное, то, пожалуй, Алёнка начинала понимать его отказ от душа.

Не в силах больше терпеть эту пытку, она притягивает его за плечи наверх.

— Не тяжело? — выдыхает Борька ей в губы, придавив к матрасу. Алёнка судорожно втягивает воздух и качает головой. Ей тяжело, но это приятная тяжесть, о которой Глазкова напрочь забывает, стоит Шувалову закрыть ей рот глубоким поцелуем и начать ласкать ее между ног, готовя для себя, хотя она уже настолько готова, что еще чуть-чуть и будет умолять. Правда, когда Борька приспускает боксеры и она чувствует его горячий, твердый член, ее накрывает страх и легкая паника.

«А как же защита?» — перво-наперво вспыхивает у Алёнки в голове. Память тут же подкидывает жуткие рассказы Лёшки и Татки о гонорее, хламидиях, ВИЧ и таких бессимптомных болячках, которые ведут не только к бесплодию, но и к раку.

Зажмурившись, Глазкова растерянно застывает. Ей с одной стороны, страшно все испортить, ведь у них с Шуваловым только-только утихла буря, но, с другой — оказаться в числе глупышек, которые ради мужиков подвергают риску собственное здоровье и здоровье своих близких — гораздо страшнее.

Поэтому, набравшись храбрости, она уже открывает рот, чтобы задать неудобный вопрос, но тут Борька тянется к тумбочке и достает заветный квадратик.

Сказать, что облегчению Алёнки нет предела — не сказать ничего. На радостях она сама тянется к губам Шувалова.

Поцелуй разжигает притихшее пламя, да только ненадолго. В следующее мгновение Борька одним толчком входит в Алёнку на всю длину, и ее пронзает такая острая боль, что, прикусив до крови губу, Глазкова вся сжимается, едва сдерживаясь, чтобы не начать крыть Шувалова матом.

— Все нормально? — остановившись, заглядывает он ей в лицо.

«Ты еще спрашиваешь? Катись из меня к чертовой матери и никогда больше не приближайся!» — хочется ей прокричать, но, конечно же, здравый смысл берет свое.

Судорожно выдохнув, Алёнка неимоверным усилием воли заставляет себя растянуть губы в улыбке.

В конце концов, в первый раз всегда больно — это знают все, и Глазкова, к сожалению, теперь тоже. Не говоря ни слова, она притягивает Шувалова за шею и целует, надеясь, что ее мучения не продлятся долго.

Как ни странно, так и происходит. Борька начинает медленно двигаться в ней, и боль постепенно затихает, оставляя лишь толику неприятных ощущений. Вскоре Алёнка даже начинает наслаждаться. Ей хорошо просто от мысли, что Шувалов в ней и ему это нравится. С каждой секундой он двигается все быстрее и быстрее, целует ее, шепча какие-то нежные глупости, а ее разрывает на части от чувств к нему.

— Люблю тебя, — шепчет она, когда его накрывает оргазм.

Уткнувшись ей в шею, Шувалов загнанно дышит и лихорадочно дрожит. Алёнка успокаивающе поглаживает его по спине, думая, что он скажет в ответ на ее признание. Но придя в себя, Шувалов просто поднимается с кровати и, сняв презерватив, буднично интересуется:

— Ты как?

— Гораздо лучше, чем пару минут назад, — приподнявшись на локтях, неловко шутит Алёнка, не зная, как себя теперь вести.

Увы, Борька ей в этом ничуть не помогает, продолжая задавать совершенно прозаические вопросы.

— Точно? Ничего не болит?

— Точно. Все в порядке.

— Хорошо. Тогда я в душ.

Он уходит, а Глазкова теряется еще больше, не понимая, то ли ей огорчаться, то ли радоваться, что появилась возможность избежать еще большей неловкости.

Наверное, не стоило его так огорошивать и грузить своими чувствами. Только ведь пришли к более-менее нормальным отношениям, если, конечно, это можно так назвать.

Нет, Алёнка ни о чем не жалеет и не ждёт, что Шувалов моментально воспылает любовью, но как-то уж слишком быстро он ретировался. Могли ведь полежать немного, прийти в себя, поговорить…

«Ну да, на одноместной кровати и в луже крови» — возражает ехидный голосок внутри. Спохватившись, Глазкова включает ночник и кое-как поднимается, между ног ощутимо саднит.

Лужи на постели, конечно, нет, зато есть пятно, и оно здорово смущает. Понятно, что это физиологично и нормально, но хочется, чтоб было хоть чуть-чуть красиво.

Пожалуй, то, что Борька явно далёк от романтики — даже на руку. Есть время убрать испачканное покрывало и немного собраться с мыслями.

Правда, лучше бы Алёнка не давала им волю, а то, чем больше думала, тем больше страхов и сомнений просыпалось в душе.

Что, если Шувалов просто на кураже? Говорят, драка и алкоголь — лучшие друзья неразборчивого секса. Может, просто надо было с кем-то выпустить пар, а тут она со своей любовью.

Дура-дурой…

— Алён, ты чего молчишь? Иди в душ, — отвлекает ее Боря от неприятных размышлений.

— Ой, а ты уже все? — вздрогнув, резко оборачивается она, да так и застывает.

В одном полотенце и с капельками воды на торсе Шувалов, будто прямиком с обложки журнала. Глазкову бросает в дрожь при мысли, что всего десять минут назад он был в ней, что он — ее первый мужчина.

— Все нормально? — спрашивает Борька, даже не подозревая, какую вызывает бурю.

— Да, конечно, — смутившись, кивает Алёнка. — Я тут немного похозяйничала у тебя в шкафу, ничего? — неловко улыбнувшись, приглаживает она на себе его футболку. Борька пристальным взглядом провожает движение ее рук, скользит ниже, а ей кажется, она чувствует его прикосновения. По коже бегут мурашки.

— Тебе идёт, — осмотрев ее с ног до головы, тихо резюмирует он, заставляя тяжело сглотнуть. Внутри просыпается уже знакомое томление.

— Спасибо, — не зная, что еще сказать, отводит Алёнка взгляд, хотя куча вопросов жжет кончик языка. — Ну, я пойду?

— Иди. Чистое полотенце на стиральной машине, я пока постелю в зале. Вдвоем спать на этой кровати — самоубийство, — сам того не ведая, отвечает Шувалов на один из этих вопросов, а потом и вовсе развеивает все сомнения. — И Алён…

— Да?

— Ты… очень красивая…

Наверное, предложи он ей выйти за него замуж, она вряд ли была бы обескуражена больше.

Кровь с размаху ударяет в лицо, сердце сбивается с ритма, а на губах расцветает смущенная, но по-настоящему счастливая улыбка. Алёнке и раньше говорили, что природа щедро одарила ее, но только услышав это от Шувалова, она в самом деле чувствует себя красивой. А ведь, казалось бы, банальные слова, но для нее они значат так много, что даже простое «спасибо» застывает комом в горле.

Так и не придумав ответ, Алёнка просто улыбается, как дурочка, и кивает. Шувалов, усмехнувшись, отводит взгляд и бормочет себе под нос:

— Ладно, пойду, надо еще рожу обработать.

— Тебе помочь?

— Нет, я сам, иначе придется в душ по второму кругу.

Подмигнув, он уходит, а Алёнка только спустя мгновение понимает, почему.

Прыснув, она качает головой и с довольной улыбкой спешит в ванную, где минут десять просто стоит перед зеркалом. Никогда еще она не видела себя такой сияющей и впрямь красивой. А ведь всего-то и надо капельку восхищения в любимых глазах, и уверенности, что завтра все будет хорошо. Эта уверенность делает Алёнку до невозможности счастливой.

Оказывается, за те десять минут, что Борька был в душе, она до такой степени накрутила себя, что теперь от облегчения и радости, едва не пританцовывала.

Женская логика — та еще прелесть: ищет серьезную, эмоциональную подоплеку даже там, где мужчине банально неудобно спать.

А ведь Глазкова всегда считала, что уж ее — то минует сия истеричная чаша, но нет — из-за ерунды сделала Шувалова мудаком.

Дура.

Но, черт возьми, как же приятно, порой, ей побыть.