Глава 37

— Чему улыбаешься? — спрашивает Борька, даже не глядя, определив ее настроение.

— Да так… — качает Алёнка головой, сейчас ее куда больше занимает промозглый ветерок, забирающийся под платье, и неприятный холодок между ног. Там так мокро, что становиться до ужаса дискомфортно. Не мешало бы смыть следы произошедшего, но все, что Глазкова может — это неловко произнести. — Может, я сама пойду?

— Босиком по лужам? — перешагнув через оную, снисходительно уточняет Шувалов, заставляя Алёнку почувствовать себя дурочкой.

— Чем не романтика?

— Точно, по раздолбанному асфальту и битым бутылкам — она самая.

— Ну-у, по бутылкам я вообще теперь спец.

Борька смеётся.

— С этим не поспоришь. Опасная ты баба.

— Баба? — обалдев, вперяет в него Аленка возмущенный взгляд.

— Виноват! Девушка, — с улыбкой проказливого мальчишки торопливо исправляется он, вызывая у Глазковой нестерпимое желание поцеловать его, но вместо этого она шутливо предостерегает:

— Так-то лучше, но совет на будущее: воздержаться от «комплиментов», особенно, в адрес опасных девушек, а то придется тебя учить вежливости тем же методом, что и Колю.

— Да-а, лихо ты его, — тянет Борька насмешливо.

— Сочту за комплимент, — подмигнув, кокетливо парирует Алёнка и, сообразив, что откровенно флиртует с Шуваловым, смущенно отводит взгляд. Борька хмыкает.

— Это он и был, — выдыхает он ей на ушко, вызывая мурашки по коже и затихшие всполохи искр внизу живота.

— А ты быстро учишься.

— Ты очень доходчиво объясняешь.

— Похоже, мы отличная команда.

— А ты еще не поняла?

— Поняла, но боюсь, как бы нам это боком не вылезло, — вздохнув тяжело, делится Алёнка тем, что не дает ей покоя.

— Не грузись, самое главное — этот мудак жив. А что касается ментов: скорее всего, просто добирали норму. В любом случае, этот петушара к ним не сунется, у самого рыльце в пушку, так что забей.

— Постараюсь. Просто меня пугает мысль, что я могла его убить.

— А он мог тебя изнасиловать. Напоминай себе об этом, когда твоя совесть решит вынести мозг, и все будет гуд, — советует Шувалов с такой легкостью, что Алёнке и самой становиться легко, и в то же время смешно. — Чего ты смеешься?

— Ничего. В тебе, похоже, умер психолог.

— Считай, это мой скрытый талант.

— И много у тебя «скрытых талантов»?

— Ну, на то они и скрытые. Но не расстраивайся, дома покажу тебе ещё один, — обещает Шувалов с недвусмысленным смешком, но до Алёнки намек доходит только спустя мгновение.

— Ах, ты озабоченный свин! — покраснев, возмущенно толкает она Борьку в плечо.

— Эй, — смеясь, пытается он сделать невинное лицо. — Я вообще-то про то, что идеально жарю гренки. А ты про что?

— О, и я про то же: будешь «жарить» именно их, — парирует Глазкова язвительно, приправив ответ сахарной улыбкой.

— А-а, — растягивает Борька губы в понимающей усмешке. — Хочешь снова поспорить насчет задницы, которая мне не облом…

Договорить Алёнка ему не позволяет.

Заключив в ладони его лицо, дает волю давно назревшему желанию и целует Шувалова. От собственной смелости начинают трястись руки и диафрагму сводит судорогой. Пару секунд Алёнка просто осторожно посасывает Борькину нижнюю губу, боясь сделать лишнее движение, но к счастью, Шувалов все берет в свои руки. Обхватывает ее затылок и целует так крепко, что у Глазковой кружится голова. Тело снова вспыхивает огнём, а между ног начинает сладко поднывать от каждого движения Борькиного языка у неё во рту.

Сама не замечает, как оказывается прижата к дереву и наглые руки забираются под подол платья.

— С ума сошёл?! Увидят же! — отрезвленная впившейся в спину корой, уклоняется Алёнка от поцелуя, но Шувалов не теряется, скользит губами по ее шее и груди в вырезе платья, на автомате шепча:

— Кто увидит-то? Все спят.

— Не все, вон, машина едет, — заметив приближающиеся огоньки фар, указывает Алёнка, и Шувалов, как ни странно, резко отстраняется.

— Щас приду, — оставив ее под деревом, спешит он к дороге.

Глазкова, поежившись, обхватывает себя руками, переминаясь с ноги на ногу. Стоять босиком во влажной траве — жуть, как неприятно, а уж следить за стопроцентно бесплодными попытками словить тачку — и вовсе невыносимо.

Алёнка даже не сомневается, что машина проедет мимо. Ни один водитель не станет останавливаться перед двухметровым амбалом с залитой кровью рожей. Вот, если бы она, выставив ногу, попытала удачу — другое дело, а так… Додумать она не успевает, машина тормозит возле Борьки, и через минуту, он свистит ей:

— Алёнка, погнали.

Обрадованная, что ее предположения оказались ошибочны, и не придется тащиться через весь город в столь непотребном виде, Глазкова резвой газелью мчится к машине.

— Он точно нормальный? — взглянув на седой затылок водителя, шепчет Алёна, когда они с Борькой оказываются на заднем сидении в тёплом салоне, пропитанным жутким запахом ароматизатора.

— В смысле? — непонимающе смотрит на нее Шувалов.

— Ну, я бы не остановилась ночью, увидев на дороге такого здоровяка, да еще всего в крови.

— Ты же не знаешь, что произошло, может, помощь нужна.

— Тем более, мало ли что… — не подумав, брякает Алёнка, отчего у Борьки брови взлетают вверх. — Я имею в виду, что всякое может быть, — неловко улыбнувшись, пытается Глазкова выйти из щекотливого положения, но Борька уже делает выводы.

— Ну, да, я понял, — насмешливо заключает он. — К счастью, не перевелись еще добрый люди вроде этого мужичка и меня.

— Простофили, ты имеешь в виду? — с ехидной улыбочкой дразнит его Алёнка.

— Ты слишком много разговариваешь, женщина, — сделав грозный вид, притягивает он ее в свои объятия и, крепко сжав, шепчет. — Лучше бы поблагодарила за спасение.

— Чего? Какое еще спасение?

— Нормально?! А это у меня, по-твоему, от того, что я просто вышел воздухом подышать? — указывает он на порез с запекшейся кровью.

— Ну, знаешь… Я тебя не просила бросаться на амбразуру. Ты сам полез. Инициатива наказуема, запомни на будущее, — назидательно замечает Алёнка, стараясь изо всех сил, чтобы не рассмеяться.

— Отлично! Вот так вызовись помочь, — подыгрывает ей Шувалов, прекрасно зная, что она просто подтрунивает.

— Говорю же: простофиля, — с нежной улыбкой щелкает Глазкова его по носу.

— Ну, ты и стерва, — качая головой, ласково улыбается Борька в ответ и смотрит так, что у Алёнки внутри все начинает трепетать и таять.

Все полтора года переписки она представляла их общение именно в таком стиле: юмор, взаимные подколы вперемежку с флиртом и абсолютнейшим взаимопониманием. Такими в ее мечтах были идеальные отношения. И она всегда знала, чувствовала, что они возможно только с Шуваловым. Он — тот самый, и сейчас она вновь в этом убеждается.

Не в силах справиться с переполняющими ее эмоциями, вновь впивается в его губы и уже без всякой робости, и стеснения целует с языком.

— Спасибо, — шелестит, прервавшись на секунду, зная, что Борька все поймет.

И да, он понимает. Зарывшись пальцами в ее пышные волосы, чувственно обводит кончиком языка контур ее губ.

— Одним «спасибо» ты не отделаешься, — скользнув горячей ладонью по внутренней стороне ее бедра, замечает он насмешливо, видимо, рассчитывая на очередной жаркий спор. Но Алёнке не хочется спорить и разыгрывать возмущение. Она совсем не возмущена, более того, очень даже не против. Поэтому отвечает очередным горячим поцелуем, окончательно решив для себя, что ее первый раз случится сегодня. С парнем, которого она так ждала, ибо сейчас это был ее Борька: тот Борька, которому она безгранично доверяла, которого знала, любила и с которым ничего не боялась.

После этого странного приключения она точно знает, что может на него положиться, что с ним не будет неловко или стыдно. С ним будет по любви.

Всю дорогу до Шуваловского дома они с ним украдкой целуются, стараясь не смущать бедного водителя, который уже не первый раз недвусмысленно кашляет, стоит им только забыться и дать волю кипящему в крови возбуждению.

— Бо-ря, он смотрит, — цедит Алёнка с нажимом, когда Шувалов в очередной раз начинает «переходить границы», покрывая поцелуями ее шею и все откровеннее лаская грудь.

— Да ёлки, — сокрушенно стонет Шувалов, уронив голову Глазковой на плечо, — сдохнуть можно! Я так даже после армии не хотел.

Он продолжает поглаживать ее бедра, обжигая шею сбитым дыханием, а Алёнка едва сдерживает дрожь и довольную улыбку. Правда, удержаться от шпильки все же не может.

— Определенно, не хотел. Помнится, «кобылени» тебя не особо прельщали, — припоминает она, вызывая у Шувалова недоумение.

— В смысле?

— Да так… — отмахивается Глазкова, уже жалея, что подняла тему, но Борьку осеняет.

— А-а, понял. Ты все-таки слышала.

— Слышала.

— Слушай, — отстранившись, с неловкой улыбкой приглаживает он волосы на затылке.

— Ой, вот только не надо оправдываться, — сгорая от стыда, закатывает Алёнка глаза, хотя надо признать, ей до сих пор обидно, но с этой обидой она как-то сжилась, а вот вынести неловкие Борькина расшаркивания вряд ли сможет. И, как выясняется, он это прекрасно знает.

— Я и не собираюсь, — заявляет невозмутимо, заставляя ее возмущенно открыть рот, но уже в следующую секунду закрыть. — Сама же сказала, с комплиментами у меня беда.

— А-а, так это был комплимент?

— Ну, а что еще? Разве можно в твой адрес что-то кроме?

Алёнка едва сдерживается, чтобы не захохотать на всю машину.

Пожалуй, она бы с радостью поверила, если бы не знала наверняка, что этот гад врет и не краснеет. Но, Боже, как он это делает?! Смотрит ей в глаза, и этот его хитрющий, смешливый прищур сводит ее с ума.

— С комплиментами у тебя и правда беда, Шувалов, но выкручиваешься ты блестяще, — отдает она ему должное, не в силах сдержать улыбку.

— То есть я прощен? — придвинувшись вплотную, дурашливо уточняет Борька.

— Ни за что, — игриво выдыхает Алёнка ему в губы и, прикусив нижнюю, позволяет себя поцеловать.

Правда, как только они углубляют поцелуй, раздается очередное покашливание.

— Эй, молодежь, приехали.

Пожалуй, это было лучшее, что они слышали за последние сутки.

— Фух, наконец-то, меня чуть не стошнило от этой проклятой ёлочки. Зачем ее вешают, я не понимаю? Отвратительная вонь! — выдыхает Глазкова облегченно, когда их такси отъезжает от дома.

— Да ладно, признайся, что просто перепила, — подхватив ее на руки, шутит Борька, но прежде, чем она успевает возразить, возвращается к тому, на чем они остановились, давая понять, что разговоры, споры и возмущения закончены.