Глава 36

— Фух, кажется, оторвались, — резюмирует Глазкова облегченно и, снимая проклятые туфли, стонет. — Ой, божечки, мои ноги!

— Всё так плохо? — насмешливо интересуется Борька.

— Лучше не бывает!

— Еще бы. Стоит ли вообще так мучится, тем более, с твоим ростом?

— Знаешь, что?! — скривившись, отмахивается она. — Я уже, кажется, говорила, куда тебе следует пойти?

— А я говорил, что вполне готов. И ты, судя по всему, тоже.

Сказать, что такой поворот сбивает с толку — не сказать ничего. Чтобы Шувалов ей пошлые намеки делал?

— Ты издеваешься? — только и получается у Алёнки ошарашенно выдохнуть.

— А что не так? — уточняет Борька с усмешкой хищника, выбравшего себе добычу. — Трусы с тебя снял, туфли тоже, остается только платье…

— Совсем бухой?

— Не волнуйся, не настолько, чтобы разочаровать, — подмигнув, заверяет он недвусмысленно. Глазкову бросает в жар, она смотрит на него во все глаза и хлопает ресницами, как дура, не в силах осознать происходящее.

У неё что, галлюцинации или Шувалов с ней и правда флиртует?

— О-очень воодушевляет, — пытаясь казаться невозмутимой, язвит она и вкрадчиво уточняет. — Думаешь, это смешно?

— А разве нет, учитывая, что я и правда пошутил?

— Ну, кто бы сомневался, — не сразу доходит до Алёнки.

— Я про трусы, — поясняет Шувалов.

— То есть?

— Ну-у, — тянет, делая вид, что ему ужасно неловко, — у меня ведь футболка есть.

Борька многозначительно шевелит бровями, а Глазкову-таки осеняет.

— Ах, ты сволочь! За дуру меня держишь? — забыв про то, что босая, бросается она на него.

— Могу за задницу подержать, Алён, — уклонившись, весело предлагает он, при этом ни черта не отрицая.

— Скотина! Я тебе сейчас так подержу…

Она срывается с места, готовая во что бы то ни стало навалять этому «шутнику», но он, вовсю веселясь, крутится, как уж на сковородке.

— А трусики, кстати, миленькие и пахнут вкусно, — дразнит он и для пущего эффекта подносит их к носу, с шумом вдыхая запах, Алёнка же впадает в неописуемый ступор. На щеках разливается горячими, красными пятнами смущение. Но самое смешное, что ей хочется провалится сквозь землю вовсе не потому, что у Шувалова, кажется, слетела кукуха, а из-за проклятых трусов в горошек.

Надо же было доумиться надеть такие стремные. Позорище позорное! Но кто знал, что придется их снимать?!

— Ты… отдай их немедленно, — задыхаясь от стыда, требует Глазкова, на что Борька невозмутимо пожимает плечами.

— Догони.

— Я не собираюсь гоняться за тобой. Мне не пять лет.

Однако в противовес собственным словам вновь включается в погоню, надеясь застать врасплох, но не тут-то было. У Шувалова, даже пьяного, прекрасная реакция.

Смеясь и цепляя друг друга, они бегают с ним по темному двору, как два ребенка, пока не начинает накрапывать дождь, в мгновение ока превращаясь в ливень.

— В подъезд! — в очередной раз быстро сориентировавшись, командует Шувалов.

— Но мои туфли, — спохватившись, растерянно оглядывает Алёнка кромешную тьму.

— Потом найдешь, — отмахивается Борька и берет ее за руку, заставляя бежать в ближайший подъезд. Правда прежде, чем войти в него, неожиданно останавливается и, развернувшись к Глазковой, подхватывает ее на руки.

— Что ты делаешь? — ахнув и уперевшись ладонями в его плечи, смотрит она на него сверху вниз.

— Спасаю твоих будущих детей.

— Чего?

— Того. Ногами обхвати пояс, — распоряжается Шувалов и толкает дверь в подъезд. Глазкова обхватывает его руками и ногами, поздно сообразив, что ее трусы так и остались в его руке и промежность абсолютно ничто не отделяет от его живота, ибо проклятая футболка задралась в том самом месте, где соединяются их тела.

— Отпусти! — дёргается Алёнка, словно обжегшись.

— Не ори! Перебудишь весь подъезд! — шикает на неё Шувалов и плотно пришпиливает к себе, спустив руки ей на задницу.

Глазкова снова дергается, краснея до корней волос, и проезжается разгоряченной промежностью по Борькиному животу. Сердце пропускает удар, и желание умереть прямо здесь и сейчас становится нестерпимым.

Надо бы возмутиться, чтобы руки при себе держал, но парализованная стыдом, Глазкова боится даже лишний раз дышать, молясь, чтобы Шувалов ничего не заметил или хотя бы сделал вид. Но куда там?

Борька нынче в ударе. Стремительно поднявшись на пролет между первым и вторым этажами, он резко опускает Глазкову на подоконник и, не позволяя отстраниться, заглядывает прямо в глаза. Алёнку бросает в дрожь. Благо, в подъезде темно, и Шувалов не видит ее смятения.

— Так на чем мы остановились? — обжигает он тихим шёпотом.

Глазкову снова ведет от его запаха и близости. Неимоверным усилием воли она растягивает дрожащие губы в снисходительной усмешке и сладким голоском произносит:

— На том, что можешь даже не пытаться.

— А ну, да, мне же теперь твоя задница не обломится, — скользнув горячими ладонями по ее бедрам, ухмыляется он так, словно уже отымел ее во всех позах.

— Именно. Хоть до синевы облапай, — пытается Алёнка удержать предательскую дрожь.

— Разрешаешь, да? — руками выше, по-хозяйски под платье, нежно поглаживая внутреннюю сторону бедер. У Глазковой перехватывает дыхание, а между ног приятно тянет, но, тем не менее…

— Руки убрал! — голос ломается, но сдаться — так унизительно.

— Уверена? — выдыхает Шувалов ей в губы, отчего их начинает нестерпимо покалывать.

Господи, какое «уверена»?! Тут бы не начать позорно просить, и Борька — сволочь это знает, наслаждаясь по полной.

— Сказала же! — упрямо цедит Алёнка, не в силах ни продолжить это сумасшествие, ни остановить.

— А мне что-то подсказывает, что ты опять врёшь, — рокочет Шувалов, недвусмысленно потираясь животом между ее ног. — О-очень… влажно врёшь, Алён.

Глазкова судорожно втягивает сырой, прохладный воздух сталинки и до боли прикусывает губу. Возбуждение и стыд накрывают удушливой, жаркой волной.

Что сказать и сделать, Алёнка не знает. Застывает оголенным нервом в Шуваловских руках и лихорадочно ищет ответ. Однако, через секунду он приходит сам по себе, ибо Шувалов ведет ладонью выше и нагло проводит языком по ее губам, пальцами касаясь ее там, где так мокро и горячо.

— Совсем охреневший?! — взвивается Глазкова, будто ужаленная, в попытке отстраниться, но Борька фиксирует ее свободной рукой, сжав так, чтобы даже не смела дергаться.

— Скорее любезный, — плотоядно усмехается он и, глядя Аленке в глаза, медленно распределяет ее смазку от клитора до входа и обратно, шепча. — Должен же я вернуть должок.

— Пошёл ты со своим должком в…

— Да-да, я почти туда, рядышком, — закрывает он ей рот глубоким поцелуем, проникая в нее языком и влажными от ее возбуждения пальцами.

Это больно и сладко. У Алёнки от остроты ощущений перехватывает дыхание, она почти стонет Шувалову в рот и одновременно обессиленно толкает его в грудь. Но что толку?

— Вот так, да… — дав ей время привыкнуть, начинает ласкать он ее умело и уверенно, понимая, что она сдалась.

И Аленка и в самом деле сдается. Не хватает у нее воли сопротивляться. Сколько ни оживляет в памяти все обиды и ни убеждает себя, что наступает на те же грабли, не работает заветная кнопочка. Не работает и все тут. Однако вовсе не потому, что, как говорят, тело вдруг предало. Оно хоть и предавало, но только лишь потому, что предавало сердце.

Ее глупое, так и не признавшее поражение, сердце, оно все еще наивно надеялось, верило и любило. Так сильно любило, что в соблазнах видело шансы, а в сексе в убогом подъезде сталинки — романтику, хотя разум отчаянно посылал сигналы SOS.

— Нет, — понимая, что это ее последний шанс послать Шувалова, слабо возражает Глазкова, упираясь ладонями в его мускулистые плечи.

— Ты же хочешь, — ласково, не давя, ломает Борька ее сопротивление, покрывая шею чувственными поцелуями.

Поглаживая клитор, он осторожно добавляет еще один палец, заставляя ее содрогнуться от острого наслаждения.

— Нет, — всхлипнув, упрямо повторяет она, а сама окончательно капитулирует: подставляется под жадные губы, лихорадочно скользит дрожащими руками по рельефной, мощной спине и насаживается на Борькины пальцы, раздвигая для него ноги шире, чтобы вот так же до дрожи во всем теле и искр перед глазами, чтобы себя не помнить от мучительного, дикого кайфа, пока Шувалов чувственно шелестит ей на ухо:

— Врушка. Как же ты любишь мне врать.

Последнее слово Борька придушено цедит и, не скрывая злости, прикусывает Алёнкину шею, оставляя свой след. Глазкову насквозь проживает сильнейшее удовольствие. Выгнувшись натянутой струной, она пошло стонет на весь подъезд, и это окончательно выбивает у них с Шуваловым пробки.

Всё, накопившееся за эти месяцы рвется наружу и накрывает с головой: вся злость, обида, напряжение, желание, любовь…

Секундная пауза и в следующее мгновение они с Шуваловым бешено набрасываются друг на друга, словно срываясь с цепи. Сплетаются языками, целуются неистово. Так, что губы сводит и становиться нечем дышать.

У Алёнки по телу прокатывается волна дрожи, а между ног горячо пульсирует. Она сдавливает плотным кольцом ласкающие ее пальцы, чувствуя каждое их движение внутри. Но ей все равно мало. Хочется ещё: глубже, сильнее, хочется быть наполненной до отказа.

Словно прочитав ее мысли, Шувалов ускоряет темп и, не переставая ласкать клитор, вгоняет в неё пальцы до основания.

Боль и наслаждение взрываются яркой, огненной вспышкой, доводя Глазкову до исступления. Она жадно хватает воздух ртом и, чтобы не закричать, с силой прикусывает гладковыбритый подбородок. Шувалов, зашипев от боли, резко сгребает ее волосы в кулак, заставляя запрокинуть голову.

Это грубо и жестко, но Глазкову заводит. Возбуждает до чертиков. Ей инстинктивно хочется, чтобы ее мужчина доминировал, брал ее, подавлял своей силой. Именно в таком первобытном, диком ключе. И Борька это на уровне все тех же инстинктов чувствует. Накрывает ее губы своими, бесцеремонно вталкивает язык ей в рот и двигает им в такт с пальцами, выводя ее удовольствие на какой-то совершенно неописуемый уровень, когда кажется, что просто-напросто разорвет от кайфа.

Обхватив его язык губами, Аленка жадно сосет, впитывая Борькин вкус, запах и заставляя сходить с ума вместе с ней. Стонать, сгорая от нетерпения, от того, что поцелуев и ласк ничтожно мало.

— Хочу тебя. Как же я тебя хочу! — шепчет он лихорадочно, покрывая ее бешеными поцелуями, от которых она вся плывет, тает, стекая ручьем ему в ладонь. Она такая мокрая, готовая для него, что он бы сейчас без труда в нее вошел. Но вместо этого присоединяет третий палец и она, зажмурившись до головокружения, ловит подступающие волны оргазма.

— Еще, да. Еще! — ни черта уже не соображая, на автомате комкает она его футболку, царапая ногтями подрагивающий пресс.

— Глаза открой, — обхватив свободной рукой ее щеки, требует Шувалов и, сдавив, цедит не своим голосом. — Давай! Хочу, чтоб смотрела на меня, когда будешь кончать.

Дикая просьба, но Аленке даже в голову не приходит ослушаться. Открывает глаза, встречается с Шуваловым плывущим взглядом, и чувство, будто Борька уже снял штаны и вошел в нее. Такой обнаженной она себя не чувствовала, даже будучи перед ним без трусов. Оказывается, откровенно наслаждаться ласками, глядя мужчине в глаза — это до умопомрачения горячо и сладко.

Оргазм взрывается в Алёнке оглушительным фейерверком. Застыв в немом крике, она тонет в горящем омуте Шуваловских глаз, и судорожно пульсирует, сокращаясь вокруг его пальцев, пока он жадно, почти маниакально считывает ее удовольствие.

— Ш-ш, — целует он ее в губы, давая ей время отдышаться. Алёна тяжело сглатывает и смущенно отводит взгляд, не зная, что сказать. Ей дико неловко и страшно.

Что все это значит и что дальше будет? Вопросы, в которые Борька не дает ей погрузиться, снимая ее с подоконника.

— Куда? — ничего не понимая, на мгновение теряет она равновесие и впивается все еще дрожащими пальцами в его плечи.

— Ты же не хочешь, чтобы я трахнул тебя в подъезде? — следует довольно информативный ответ.

Что ж… Надо признать, хоть Глазкова и не относилась к числу тех девчонок, которые считают свою девственность чем-то особенным, но все же лишиться ее в подъезде было бы чересчур прогрессивно. А с парнем, который еще час назад утверждал, что она ему сто лет не нужна, пожалуй, глупо. И хотя задумываться об этом после всего произошедшего как-то нелепо, сомнения уже расцветают в душе, словно яблони в мае. Поэтому, когда Шувалов толкает дверь подъезда, и последождевая прохлада окутывает все еще разгоряченное тело, Алёнка, боясь совершить очередную ошибку, хватается за первое, что приходит на ум.

— Мои туфли, надо их найти.

— Я куплю тебе новые, — отрезает Шувалов. Вот так одним махом, чисто по-мужски все Алёнкины сомнения и страхи уничтожая под корень.

Ведь, если собрался что-то покупать — значит, что-то планирует, значит это не на одну ночь. Логично?

Алёнка решает, что вполне. Только-только зацветшие яблони осыпаются, прибитые крепким морозцем под названием «надежда», и Глазкову окончательно отпускает. Кажется, ее мечтам и планам суждено сбыться. Видимо, не зря Золушка туфельку теряла. Знала, что лучшие друзья девушек отнюдь не бриллианты, а хорошие и подчас плохие туфли.

Эта мысль вызывает у Глазковой усмешку.

Все-таки нет худа без добра, хотя туфли, конечно, жаль. Одни из любимых были.