Глава 35

Коля и Алёнка, как по команде замирают и ничего не понимая, смотрят на спешащего к ним Шувалова.

Его штормит, глаза мутные — мутные, но такие злые, что Алёнке становиться страшно до озноба.

«Натворит дел. Как пить дать, натворит!» — проносится у нее в голове.

— О, Борян! — тоже почувствовав, что запахло жаренным, расплывается Коля в сахарной улыбочке, рассчитывая, видимо, замять инцидент, но даже, если бы Алёнка согласилась, ни черта бы у них не вышло.

Шувалов, несмотря на то, что пьян, быстро оценивает ситуацию и с каждым нетвердым шагом звереет все больше.

— Это че тут происходит? — рычит он сквозь зубы, надвигаясь всей своей мощью на крепенького, но безусловно проигрывающего по габаритам, Колю.

— Борь, не надо… — предпринимает Алёнка попытку успокоить Шувалова, но он тут же обрывает ее на полуслове:

— Зайди в бар.

— Но…

— Зайди, сказал! — повышает он голос, отчего у Алёнки по спине пробегает холодок, а все возражения застывают на кончике языка.

На какой-то голой, заложенной предками привычке подчиняться мужчине, Глазкова делает несколько шагов в сторону бара, но, спохватившись, останавливается.

Господи, как она Борьку тут одного оставит?

— Шува, да ты че буянишь, мы же просто подышать вышли, — продолжает меж тем Коля усугублять ситуацию.

— Подышать? — вырывается у Шувалова смешок. — Подышать, значит… — смеется он наигранно, а у Алёнки внутри, будто струна натягивается до предела, и в следующее мгновение со звоном обрывается, когда Шувалов бьет Колю под дых, цедя диким от бешенства голосом. — Ты, сука, охуел что ли? Я тебе щас так подышу…

Он снова бьет только теперь уже в лицо, Алёнка в ужасе вскрикивает, вскинув дрожащие ладони к лицу.

— Твою мать, ты мне зуб выбил, гандон! — упав, орет Коля, торопливо отползая от разъяренного Борьки.

— Да я тебя, мудилу, закопаю прямо здесь же! Ты вообще что ли берегов не видишь?

— Сука! Ты же сам сказал, свободная она, — вскочив на ноги, шепелявит Коля, зажимая разбитый нос и губы.

— Свободная, дебил, это значит, если она сказала «нет», то это, сука, нет! — орет Шувалов и опять обрушивает на Колю серию хоть и смазанных, но сильных ударов. Коля тоже не стоит на месте, бьет в ответ и каждый раз, когда попадает, у Алёнки сердце ухает камнем вниз, а паника накрывает все сильнее и сильнее.

— Прекратите! Господи, пожалуйста, прекратите! — кричит Глазкова, захлебываясь слезами, но кто бы ее слушал.

— Ты за это ответишь, Шува! Тебя — еблана мои пацаны в асфальт закатают! — обещает Коля, стирая кровь и дрожа то ли от злости, то ли от боли. На Шувалова его угрозы действуют, словно красная тряпка, и в следующее мгновение он окончательно слетает с катушек, бьет со всей дури. Еще и еще раз. Слышится хруст, и он действует на Алёнку, как спусковой крючок.

— Боря, не надо! — визжит она, понимая, что, если он сейчас не остановится, то совершит непоправимое. Шувалов на секунду отвлекается на ее крик, и этого хватает Коле, чтобы достать из кармана «бабочку».

Когда лезвие, мелькнув в воздухе, рассекает Борькину бровь и скулу, у Алёнки темнеет в глазах. Она слышит Шуваловский стон, и в ней просыпается что-то сумасшедшее, звериное. Сама не понимая, что делает, Глазкова хватает валяющуюся неподалеку бутылку и спешит в гущу событий.

И очень вовремя. Шувалов, уклоняясь от размахивающего ножом Коли, оступается. Кровь заливает ему лицо и он, дезориентированный, падает. У Алёнки внутри все переворачивается и начинает гореть, когда Коля довольно смеется.

— Че, придурок, угомонился? Щас я тебя надолго успокою.

Он надвигается на Борьку, а Глазкова, ведомая одним лишь инстинктом защитить своего мужчину, бросается вперед и без колебаний прикладывает Колю бутылкой по голове, да так сильно, что он тут же кулем валится рядом с Шуваловым.

На несколько секунд кажется, что мир, будто замирает. Алёнка смотрит на бесчувственного Колю и не может понять, как до этого дошло. Из ослабевших рук выскальзывает оставшаяся от бутылки, «розочка». Звон разбившегося стекла заставляет вздрогнуть.

— Я что, у-убила его? — судорожно выдыхает Глазкова, переводя ошарашенный взгляд с Коли на лежащего рядом Шувалова. Борька, быстро сориентировавшись, проверяет пульс приятеля и осматривает его голову.

— Все нормально, жив гад, — резюмирует и, прижав ладонь к своему глазу, чтобы не заливало кровью, встает. Его заносит, кровь начинает капать на футболку. Выглядит это настолько жутко, что Алёнка не может сдержать слез. Ее колотит, как припадочную.

— Надо в больницу поехать или скорую вызвать, — шепчет она, судорожно втягивая воздух.

— Ага, давай уж тогда сразу пойдем ментам сдадимся или может, ты сначала хочешь свечку за этого козла поставить? — раздраженно парирует Борька, оглядываясь по сторонам, пытаясь понять, есть свидетели или нет.

— Я не за него, а за тебя переживаю, дурак! Сильно порезал? Господи, столько крови! — причитает Аленка, но тут же смущенно замолкает под удивленным взглядом Борьки. Как бы это ни выглядело ужасно, но состояние Коли на данный момент волнует ее куда меньше, чем рана Шувалова, а, если уж быть до конца честной, то ей вообще на Колю плевать. Жив и ладно.

— Все нормально, небольшая царапина, — откашлявшись, заверяет ее Шувалов. — Приложить бы не мешало что-нибудь. У тебя ничего нет?

Он осматривает ее с ног до головы одним глазом, а ей и этого хватает, чтобы вспыхнуть.

И без того растерянная, и ничего не понимающая, Глазкова перестает прослеживать ход его мыслей. Проводит дрожащими ладонями по своему коротенькому платьицу и выдает:

— Ничего. Только трусы.

Ей сразу же хочется откусить себе язык или провалиться сквозь землю. Шувалов так смотрит, словно эти трусы уже с нее снял, а потом ошарашивает хриплым голосом:

— Ну, давай трусы.

Глазкова снова вспыхивает, словно спичка.

— Шутишь? — вырывается у нее нервный смешок.

— Да какие шутки, Алён?! Снимай. Уходить надо.

Словно в подтверждение его слов раздается вой милицейской машины, и на Аленку накатывает ужас.

Боже, ее что, в тюрьму посадят?!

Видимо, она произносит это вслух, потому что Шувалов нетерпеливо обрывает:

— Никто тебя не посадит, если не будешь жевать сопли. Снимай трусы и побежали!

Наверное, не будь Глазкова так напугана, возмутилась бы и нашла способ отвертеться, но сейчас все, о чем она может думать — это как бы их с Шуваловым не загребли, поэтому без задней мысли стягивает с себя трусики и вручает Борьке.

Он несколько долгих секунд ошарашенно смотрит на них, словно поверить не может в происходящее, но, к счастью, ничего не говорит, комкает в своей ручище черный хлопок в белый, мелкий горошек и медленно, глядя Глазковой в глаза, прикладывает к лицу, отчего Алёнкино, будто кипятком ошпаривает. Слишком это как-то… интимно что ли, словно Шувалов ее полностью раздел, и она стоит перед ним голая.

И вроде бы, что в этом такого? Он ее не то, что видел, он ее трогал, ласкал, да и она не из тех робких девственниц, которые боятся слова «секс».

Не боялась Алёнка, не стеснялась, не комплексовала и давно уже для него созрела, просто слишком живо ещё было то унижение, когда она лежала перед Шуваловым готовая, разгоряченная, предлагающая себя чуть ли не на блюдечке, а он не захотел. Любая самооценка и уверенность при таких раскладах пошатнулась бы, и Алёнкина не стала исключением.

Сейчас бы пошутить, посмеяться над ситуацией, а Глазкову сковало всю стыдом и неловкостью.

Хорошо, что вой милицейской мигалки раздаётся совсем рядом, и Борька, немедля, хватает за руку, избавляя от натужных фраз и глупых ужимок.

— Побежали! — командует он и дёргает Глазкову в сторону дороги. От неожиданности Алёнка едва не падает, запутавшись в собственных ногах, но Борька умудряется одной рукой как-то удержать ее, еще и отчитать по этому поводу. — Держись! Ты опять напилась что ли?

Претензия звучит так, будто Глазкова только и делает, что не просыхает. Естественно, ее это возмущает до глубины души.

— Я не напивалась! И не «опять», а всего одна рюмка!

— Ага, я вижу…

— В смысле? Что это еще значит?

— То и значит. Разит за три версты, — отрезает Шувалов и прежде, чем она успевает что-либо сказать, снова подгоняет ее. — Давай, шевели ногами побыстрее. Такие длинные, а толку ни хрена.

— Да пошел ты в жопу! — обалдев от столь беспардонных заявок, огрызается Алёнка, чем изрядно веселит Шувалова.

— Ну, если только в твою, — подмигнув окровавленным глазом, нахально парирует он. У Глазковой от сей пошлости пропадает дар речи, к щекам приливает жар, и становится жутко не по себе.

Может, до секса она и доросла, но явно не до анального. Хотя, надо признать, в исполнении Шувалова скабрезные шутки волнуют. В конце концов, чем не флирт?

Алёнка хмыкает, но вслух со снисходительным видом, будто героиня Шерон Стоун на культовом допросе, произносит:

— Даже не мечтай, Шувалов. Теперь тебе моя жопа ни за что не обломится.

Она поздно вспоминает, что он вполне может ответить, что ему ее жопа не больно-то и нужна. К счастью, на разговоры совсем не остается времени. Милицейская машина выворачивает из-за угла.

Алёнка с Борькой, как по команде, срываются с места и несутся на бешеной скорости в ближайшие дворы. Шувалова то и дело заносит, и Глазковой до зуда хочется ехидно уточнить, кто из них-таки напился, но звук сирены тише не становится, напротив, с каждой секундой все ближе и ближе, и как только ребята добегают до угла дома, глаза им слепят фары вылетевшего навстречу «Бобика».

Алёнка цепенеет.

«Боже, кажется, нас засекли! Меня посадят! Точно посадят!» — истерично колотится ее сердце, отдаваясь в ушах нарастающим гулом.

Застыв, как вкопанная, Глазкова не знает, что делать дальше, и уже готова разреветься от отчаяния, однако Шувалов, несмотря на свое не самое трезвое состояние, не теряется.

— Беги, не стой столбом! — рявкнув, дергает он ее куда-то в сторону, приводя в чувство.

В следующее мгновение, они снова, держась за руки, мчатся, будто оголтелые, через детскую площадку, какие-то клумбы, кусты.

В спину им несутся крики и требования, сирена воет еще громче, чем прежде, кто-то бежит следом. В этой какофонии звуков Алёнка перестает различать что-то, кроме собственного, сбитого дыхания, зашкаливающего пульса и стука каблуков по асфальту, точнее по тому, что от него осталось.

Ноги постоянно попадают то в одну колдобину, то в другую, того и гляди переломаются к чертям. Но Борька крепко держит ее за руку, не даёт упасть, пока вдруг поднявшийся северо-западный ветер не включается в погоню, швыряя в лицо пыль и между делом играючи приподнимая подол Алёнкиного платья. Благо, темнота такая, хоть глаз выколи, иначе Глазкова в полной мере ощутила бы себя героиней Шерон Стоун.

Эта мысль вызывает у Глазковой совершенно неуместное веселье, которое тут же перерастает в нервный смех.

Алёнка пытается его сдержать, но у нее ни черта не получается. Потеряв концентрацию, она в очередной раз проваливается в какую-то выбоину и подворачивает ногу, с хрустом ломая каблук.

— Бли-ин, — всплеснув неуклюже свободной рукой, впивается она ногтями в Борькино предплечье, испещренное крупными, вздутыми венами, как у всех, кто занимается спортом или тяжелым, физическим трудом.

— Спокойно. Я держу, — резко притянув за талию, сжимает ее Шувалов в своих огромных ручищах, отчего Глазкова буквально врезается в его мощный торс, и забывает, как дышать.

Глаза в глаза, горячее, шумное дыхание обжигает кожу. Алёна судорожно втягивает терпкий, мужской запах Шувалова, и ее ведет, будто пьяную.

Все установки, которые она твердила себе еще час назад, стремительно теряют силу, их смывает мощной волной чего-то такого необъяснимого, сильного до дрожи, когда каждой клеткой, каждым нервом чувствуешь, откликаешься, хочешь. Примитивно, на уровне физиологии, солидарной с неубиваемыми чувствами, маниакально нашептывающими: «это тот самый запах, тот самый вкус, те самые руки — да всё то самое, для которого ты была создана и которое было создано для тебя.».

Плавясь от жара сильных Шуваловских рук и захлебываясь мощью его мужского, первобытного начала, Аленка понимает это, как никогда. Все в нем возбуждает ее, волнует и будоражит.

Перед мысленным взором кадр за кадром проносится та ночь: его голодный, похотливый взгляд, тяжесть мощного, крепкого тела, жадные до дрожи поцелуи и сводящие с ума, неспешные ласки.

Глазкова помнит каждую из них. Помнит, каково это быть под ним, готовой для него: любимого, долгожданного, единственного. От этих воспоминаний и тесной близости, низ живота опаляет горячей, сладкой волной возбуждения. Между ног становится отчаянно мокро.

Она хочет Шувалова. Боже, как же она его хочет! Но соль в том, что ее желания не имеют значения, важно лишь то, что он не хочет. И тут уж ничего не попишешь. А у нее не осталось ни смелости, ни сил, чтобы снова рискнуть, а потом смотреть, как он уходит, оставив ее на полпути. Поэтому, тяжело сглотнув, она отводит взгляд от его губ и неимоверным усилием воли выдавливает:

— Отпусти, я в порядке.

— Уверенна? Ноги целы?

О, да! Ноги целы и это единственное, в чем Глазкова уверена.

— Всё нормально, каблук просто сломала, — заверяет Алёнка. Правда, когда Шувалов отстраняется, ноги начинают предательски дрожать. Забег на десятисантиметровых каблуках явно оказался для них слишком.