Глава 11

26 июня 1941 года

Ночь прошла на удивление спокойно; даже тревогу не объявляли, а, может, я настолько крепко спал, что не услышал.

Война шла уже пятый день; и — знал я — фронт неумолимо приближается к городу. В этой новой реальности то, что я знал как очень-очень далёкая Великая Отечественная сделалась такой же частью жизни, как умывание или стакан чаю.

Отец тоже собирался на работу, мать молча заворачивала ему в бумагу скромный обед, из чёрной тарелки репродуктора звучала утренняя сводка Совинформбюро.

'В течение 26 июня на Минском направлении наши войска вели бои с просочившимися танковыми частями противника.

Бои продолжаются.

На Луцком направлении в течение всего дня идут крупные и ожесточённые танковые бои с явным перевесом на стороне наших войск…'

Вот уже и Минское направление…

Отец хмуро поднялся.

— Вчера вечером какая-то телефонограмма пришла. Людей мобилизуют.

— В армию? — не поняла мама.

— Нет, в народное ополчение. В смысле зовут записываться, добровольно.

— И ты… — голос мамы дрогнул.

— Хотел, — отец отвернулся. — Директор лично заявление порвал и сказал, что не отпустит, только если его расстреляют. Уникальный специалист, говорят…

— Всё верно, — сказал я, кладя отцу руку на плечо. — У нас ребята тоже ушли добровольцами. И я им говорил — мол, если все уйдут, кто ж на заводах работать станет?..

Отец только отмахнулся мрачно. Поцеловав мать в щёку, ушёл.

Та так и села у стола, уронив руки.

— Всё будет хорошо, мама, — сказал я твёрдо.

Всё будет хорошо, я должен, я обязан успеть!.. И я успею, но не в одиночку.

Сейчас мои дрожжи растут, стоит готовый гидролизат. Но дрожжи сами себя в котлы не поставят, автоклавы сами себя не починят, и питательную среду не зальют. Так что мне теперь нужны люди.

До вечера мне нужно было сделать три вещи. Первое — удержать под рукой тех, без кого институт встанет. Второе — найти будущие лаборатории за пределами нашего корпуса. И третье — сделать так, чтобы хотя бы один аппарат смог постоянно выращивать дрожжи.

Я вышел из дому в северное утро, серое и прозрачное. Спешили трамваи, дворники поливали мостовые, но что-то в городе изменилось после вчерашнего. Стало больше военных, по одному, по двое и по трое. Лейтенант с планшеткой озабоченно перебежал улицу, запылённый грузовик с красноармейцами подпрыгивал на неровной брусчатке, люди оборачивались, махали бойцам.

В институт встретил меня непривычным шумом — из-за каждой двери слышались телефонные звонки, по коридорам сновали озабоченные сотрудники с папками — по большей части из отдела кадров, АХО и финансового.

Кто-то кого-то искал, кто-то требовал лопат и топоров, кому-то срочно требовались тачки, кто-то не мог вызвать грузовик…

Возле доски объявлений стояла целая толпа — вывесили новый приказ.

Добровольцы для строительства оборонительных сооружений, пока ещё добровольцы; трудовую повинность введут только завтра.

Под объявлением стоял стол, на нём — листы бумаги, карандаши. Люди записывались; я окинул взглядом колонку фамилий.

Техник механических мастерских, двое рабочих, стеклодув Кузьмин, лаборант отдела химии высокомолекулярных соединений… У меня по спине пробежал неприятный холодок — уходили те люди, специалисты, без которых любой эксперимент очень быстро становится лишь пустым теоретизированием.

Среди фамилий Ступина не было, но легче от этого не стало. Если сегодня забирали одного техника, завтра могли добраться и до Макара Егоровича.

Ступина заменить было почти некем. Он знал наши старые аппараты от и до. Если его завтра отправят копать рвы, все задуманные модификации и доработки, так и останутся на бумаге.

— Читаете, товарищ Шереметьев? — раздался за спиной голос Лебедева.

Я обернулся — завлаб наш тоже смотрел не столько на приказ, сколько на подписи, и лицо его было хмуро.

— Идёмте, Александр Сергеевич, — сказал он официально.

Мы отошли от столпившихся людей.

— Многие уйдут, — негромко сказал Лебедев, не глядя на меня. — Зовут добровольцев… пока добровольцев.

О да, он был прав. Завтра пойдут все.

— И вы понимаете, что это значит?

Я помотал головой, хотя отлично знал, конечно.

— Фронт приближается, — голос моего собеседника упал до шёпота. — Если нужны гражданские из Ленинграда — дело дрянь, Александр Сергеевич…

Дело было дрянь, но обсуждать это я не собирался.

— Мы справимся, Алексей Николаевич.

— Конечно, справимся, — он вздохнул. — Возьмите на себя архивирование всех наших записей. Катю дам вам в помощь. Подготовьте наиболее ценные материалы к… — он сделал паузу, — к эвакуации.

Он сказал это очень спокойно, без пафоса, словно инженер, оценивающий прочность возводимой конструкции.

— Институт наш единственный в своём роде, головы наши стране необходимы… — продолжал Лебедев, но я уже его не слушал.

Ещё вчера вечером мне казалось, что самое дорогое сейчас — это время. Успеть до блокады, успеть до зимы; но нет. Самое дорогое — люди; их не закажешь на заводе и не выпишешь со склада; не вырастишь за пару суток, как дрожжи в чашке Петри. Специалистов нельзя так просто заменить; если уйдёт хороший стеклодув, то новый не появится через неделю. Если заберут механика, то кто станет чинить те же автоклавы?..

И очень возможно, что месяц спустя мой идеальный штамм окажется некому культивировать.

В конце коридора мелькнуло знакомое светлое платье — Ленка, с кипой каких-то бумаг, рядом с ней торопилась девушка из бухгалтерии.

Лена заметила меня, на миг замерла, лицо её вдруг вспыхнуло, она втянула голову в плечи и тут же нырнула в дверь финотдела.

— Лена, ты куда? — удивилась её спутница.

Я отвернулся. Ну вот, товарищ секретарь комитета ВЛКСМ превратилась просто в Ленку — на одну секунду — и тотчас вспомнила, наверное, что идёт война…

Нет, так дело не пойдёт. Лена нужна мне — потому что один удачный эксперимент и даже одна работающая лаборатория ничего не решат и не изменят; надо, чтобы таких лабораторий стало десять или даже сто; чтобы в каждой имелась своя аппаратура, чтобы каждая растила все нужные культуры, чтобы каждая продолжала работать, если другие разбомбят или всех людей эвакуируют.

Искать предстоит не только и не сколько штаммы, сколько людей, людей, объединённых в сеть единомышленников.

Мне сейчас предстояло поистине уподобиться Юлию Цезарю, коий, согласно легенде, мог заниматься тремя совершенно разными делами разом. Штаммы скоро можно высевать, нужно подготовить, на что.

Первый гидролизат успел остыть; я проверил индикатором кислотность, нейтрализовал, добавив мела; отфильтровал выпавший осадок гипса. Жидкость сделалась светлее, но незначительно — буроватая, и пахнет той самой «варёной древесиной», запахом, который мгновенно узнает любой гидролизник.

Да, на хорошей среде дрожжи растут все. На моём — только те, что сумеют победить в борьбе за жизнь.

Я разлил горячий агар по чашкам, теперь надо ждать, пока застынет.

А пока…

Я встал и отправился искать Ленку, рассчитывая по пути заглянуть и к Шаркову.

Но, стоило мне приблизиться к его кабинету, как я ещё в коридоре понял, что ему сейчас не до меня.

Дверь распахнута настежь, в тесной приёмной толпились люди, не переставая трезвонил телефон; в руках мелькали длинные списки, то и дело вспыхивали споры.

— Да они что, с ума там посходили⁈.. Нет, механические мастерские целиком отдавать нельзя!

— Тогда кого? Кого, кроме них?.. И так из всех отделов выгребаем.

— Хоть половину оставьте, иначе весь институт встанет…

Самого Шаркова я видел лишь секунду, не более.

Он стоял над большим столом, над бесчисленными листами бумаги, что-то быстро подчёркивая красным карандашом, одновременно отвечая сразу двум собеседникам и не выпуская из рук трубку телефона.

Да, ему сейчас не до моих дрожжей.

Я прошёл мимо. Будем действовать сами.

Найти Ленку оказалось непростой задачей. Заглянул в культуральную комнату — пусто. Зашёл в бухгалтерию — вы случайно Крылову не видели? — Только что вышла. В отделе кадров — уже убежала. В приёмной директора — минуту назад забрала бумаги.

Но, как известно, кто ищет, тот всегда найдёт. Светлое платье пронеслось по лестнице, явно направляясь в плановый отдел, и я бросился в погоню.

— Лена! Лен, подожди, куда ты⁈

Прижалась к стене, краснеет, как пион и молчит, прижимая к груди серую канцелярскую папку с ботиночными тесёмками.

— Лен, нам надо поговорить.

Опять втянула голову в плечи, замигала, словно собираясь вот-вот расплакаться.

— Ленк, я насчёт того, о чём вчера говорили, не забыла? Обзвонить секретарей комитетов комсомола?..

Губы её дрогнули, она опустила вдруг голову, судорожно сглотнула.

— Хорошо, С-саша… Прости, я не могла с самого утра… сам видишь, что творится…

— Лебедев мне тоже задание дал — к эвакуации готовиться.

— Ой! — она прижала ладони к щекам.

— Ничего не «ой». Пока нас не эвакуировали, мы работаем. А я свою лабораторию раньше времени сдавать не собираюсь. Ну, пойдём звонить?..

— Пойдём, — еле слышно выдохнула она.

Я сделал вид, что не заметил её смущения. Сейчас мне нужна была не смущенная Ленка, а секретарь комитета ВЛКСМ Крылова, умеющая дозваниваться туда, куда меня бы просто так не пустили.

В крошечном кабинетике, где помещался наш комитет комсомола, Ленка несколько ожила.

— Кому первому звонить? — она раскрыла записную книжку — да-да, почти такую же, как у меня в молодости, когда вдоль края листков идет вырез с буквами.

— В Лесотехническую академию, — решил я. — Василий Иванович оттуда, ну и мы там начнём.

И мы начали.

Ленка встряхнулась, зачем-то похлопала себя по щекам и бодрым, уверенным тоном бросила в трубку:

— Петра Шорникова, пожалуйста. Кто говорит? Секретарь комитета комсомола ВНИИГС Крылова. Пётр? Товарищ Шорников?.. Почему я такая официальная?.. Так надо. Дело серьёзное. Пётр, у нас тут есть одна идея…

Через десять минут я понял простую вещь: Ленка могла краснеть в коридоре сколько угодно, но у телефона она брала людей за горло вежливо, комсомольски и намертво.

Первые звонки быстро сбили с меня лишнюю бодрость.

— Без санкции райкома я людей втягивать не стану, — донеслось из трубки так отчетливо, что услышал даже я. — У нас и так половину людей завтра снимают на оборонные работы.

Ленка прикрыла трубку ладонью и вопросительно посмотрела на меня.

— Скажи, что людей мы сейчас не забираем, — быстро сказал я. — Просим прислать одного ответственного вечером. Послушать, записать, что у них есть из оборудования, и доложить у себя.

Она кивнула и снова заговорила в трубку, уже твёрже, будто обрела почву под ногами.

— Петр, никто не требует от вас людей без райкома, — и Ленка повторила мои слова. — Да-да, именно так и скажешь.

Следующий звонок оказался еще хуже.

— Директор запретил им трогать аппаратуру, — передала Лена, опять закрыв трубку. — У них автоклав уже в списке на эвакуацию.

— Отлично, — сказал я. — Значит, автоклав у них есть. Скажи, что вывозить его никто не собирается. Пусть только пришлют человека, который знает его параметры. Если аппарат уйдёт, нам всё равно нужны данные, чтобы искать такой же.

Лена повторила почти дословно, только мягче и куда убедительнее. И показала мне, что собеседник согласился.

На третьем звонке кто-то возмущенно фыркнул из динамика, так громко, что трубка захрипела.

— Дрожжи? Товарищи, у нас война, а не хлебопечение!

Тут я не выдержал и взял трубку сам.

— Так и разговор не о булочках. Мы говорим о дрожжах, товарищ. О белковой добавке для госпиталей, столовых и детских учреждений. Это тоже оборонная работа. Фамилию вашего ответственного назовите. Остальное обсудим вечером.

На том конце помолчали.

— Записывайте, — наконец буркнул растерявшийся мужик.

Я вернул трубку Лене. Она посмотрела на меня с восхищением смешанным с удивлением.

В итоге на листках у нас с Леной появились фамилии, должности, дополнительные телефоны; поля испещрены пометками типа «имеется автоклав», «есть вспомогательная котельная на торфе», «слесарь — золотые руки», «можно договориться через директора».

Пятеро секретарей комитетов комсомола обещали приехать вечером сами или прислать людей. Ещё трое отказались, но оставили телефоны тех, кто знал оборудование. Это тоже было победой: наглухо закрытые двери теперь приоткрылись… появился мизерный, но все же шанс быть услышанным.

И, может, на самом деле нужна некоторая огласка — молодые учёные стремятся помочь Родине.

Для начала этого было более чем достаточно.

— Лен, спасибо тебе огромное. Я теперь в лабораторию, а то Ал-Эн меня без соли слопает.

Лена улыбнулась, но как-то странно.

— Ты, Саша, сейчас сам кого хочешь слопаешь…

В лаборатории мы с Катей и впрямь какое-то время занимались сбором материалов для эвакуации; потом, посадив её просматривать старые лабораторные журналы, я отправился в мастерские.

Механические мастерские встретили меня знакомым запахом машинного масла и горячего металла. Где-то за перегородкой визжал токарный станок, стучал молоток, кто-то ругался из-за сорванной резьбы.

Тот самый Макар Егорович Ступин, что спорил со мной на митинге, поднял голову от тисков.

— А, химики… Чего опять сломали?

— Пока ничего, Макар Егорович, — улыбнулся я. — Наоборот, хочу, чтобы ломалось поменьше.

Он недоверчиво хмыкнул.

— Вижу, что не просто так пришёл. Небось кроме старика Егорыча никто и не сделает?.. Ну, показывай давай.

Я развернул листок.

Набросок у меня вышел самый простой — существующий автоклав, а в нижней части корпуса — ещё один клинкет, чтобы можно было разгружать негидролизованные остатки снизу, а не через верх.

Ступин помолчал, потом ткнул в рисунок толстым пальцем, с навсегда въевшимся в морщины маслом.

— Это зачем ещё?

— После гидролиза, — сказал я, — лигнин сейчас выгребают сверху, полчаса, если аппарат невелик. А на большом и все два провозятся. А вот если нижний клинкет на него поставить, такой же, что и сверху…

Я замолчал и внимательно посмотрел на Ступина.

— Один такой аппарат город не спасет, — сказал я. — Но если переделка выйдет простой, ее можно будет повторить в десятке мест. А это уже не опыт, Макар Егорович, а начало производства.

Ступин крепко задумался.

— А если давление останется?

— Не останется. Разгружать будем только после полной сдувки.

— Красиво рассказываешь, а на деле не всё так гладко. Сам понимаешь, автоклав таким на большом заводе сделали, по всем правилам. А мы его резать станем, да потом клинкет кустарными методами прикручивать. Я-то прикручу, да конструкция всё равно слабее станет. Да ещё про дураков надо помнить, которые разгружать ринутся, пока ещё давление не сброшено. Начнут откручивать болты раньше времени, тут-то их по стенке и размажет. Кто отвечать тогда будет?

Я кивнул. Спорить тут было глупо.

— Значит, поставим контрольный кран и табличку. Пока из крана пар идет — люк не трогать. И сделаем так, чтобы крышка открывалась только после стравливания. Вы сами лучше меня знаете, как это поставить.

Ступин прищурился.

— Теперь уже я знаю?

— Конечно. Я химик. Я знаю, зачем это нужно, а как сделать, чтобы никого не убило, знаете вы.

— Всё равно, — Ступин почесал затылок. — Сомнения меня берут…

— Там самое большее восемь атмосфер будет. Люк небольшой, накладки поставим.

— Ишь ты, — усмехнулся Ступин. — Всё продумал, товарищ Шереметьев? А швы сваривать кто будет? Говорю же тебе — паром ка-а-к шарахнет и крайних искать станут.

— Кроме вас, Макар Егорович, никто не сделает, — я улыбнулся. — Вы правы — варить надо на совесть.

— Ну, допустим… — слова мои ему явно понравились. — А сам-то автоклав у тебя есть?

— Как не быть, — сказал я самым спокойным голосом — потому что у дальней стенки мастерской стоял старый автоклав, который Капитон Иванович успел-таки списать. Не из моей автоклавной, но тем не менее.

— Вот его, — я показал. Он всё равно уже как лом значится. А мы ему вторую жизнь дадим. Сейчас, Макар Егорович, это особенно важно.

— А если не получится?

— Значит, не получится, он же всё равно в металлолом идёт.

Мастер долго смотрел то на меня, то на автоклав, и вдруг широко улыбнулся, снял кепку, хлопнул ею об колено; крикнул на всю мастерскую:

— Мужики! Катите сюда старика! Лечить станем, обратно в строй ставить!