Глава 10

Кислота стекала медленно, тонкой мутноватой струйкой, уже далеко не такой прозрачной, как при заливке. Древесина успела отдать ей всё, что растворялось легче всего, — и часть того, что потом станет мешать дрожжам жить.

Я дождался последних тяжёлых капель, закрыл сливной кран, ещё раз проверил запоры крышки и приоткрыл верхний вентиль.

Теперь начиналось главное — я осторожно пустил пар.

Автоклав ответил низким, недовольным шипением. Верхний кран я оставил слегка открытым — нужно было вытеснить воздух. Из отверстия сперва плевался конденсат, потом пошла тонкая белёсая струя.

— Пар пошёл, — негромко сказал Лебедев.

Я кивнул, перекрыл верхний вентиль, не отрывая глаз от манометра.

Пол-атмосферы, одна, полторы, две, пора!

На двух атмосферах короткая сдувка, сбросить отработавший пар; струя с резким свистом ударил в жестяной кожух, давление упало, я вновь быстро закрыл кран, но свист не прекратился, напротив, сделался громче и словно злее.

Тонкая белая струйка била из-под крышки автоклава. Травит, зараза!..

— Сбрасывайте давление! — резко приказал Лебедев. — Прекращайте эксперимент!..

Катя испуганно вздрогнула, попятилась.

— Спокойно, — я был уже возле агрегата. Из-под крышки травил не чистый пар, а с каплями, давление ещё небольшое, значит —

Да, Лебедев первым делом перекрыл бы пар. Оборвал бы процесс, раскрыл бы автоклав, принялся бы всё проверять и выяснять. Я сделал наоборот.

Чуть добавил давления.

— Вы в своём уме⁈ — вскинулся Лебедев резко.

— Спокойно, это просто прокладка.

Старый асбест зачастую лучше прижимается под нагрузкой. Автоклав старый, прокладки давно не менялись… Поэтому если сейчас сбрасывать давление, то начнёт травить ещё сильнее.

Несколько бесконечных секунд ничего не происходило, потом свист стал тише, ещё тише, струйка из-под крышки стянулась в тонкую нить, а затем и вовсе исчезло.

Только теперь я медленно выдохнул.

— Видите? Всё нормально. А прокладку сегодня поменяем.

Лебедев глядел то на меня, то на злосчастный автоклав.

— Откуда у вас такая уверенность, что это была именно прокладка, товарищ Шереметьев?

— Опыт, — я пожал плечами. — В техникуме аппаратура тоже не новой была, травила часто. Так что я привык. Вот, глядите — фланец сухой. Утечки нет.

Лебедев промолчал.

Я снова взглянул на манометр — две с половиной атмосферы, три… И тут стрелка дёрнулась вдруг вниз почти на четверть атмосферы; замерла на миг и прыгнула обратно.

Катя испуганно подняла глаза.

— Ой, что это?..

— Тихо! — Я вскинул руку.

Каждый автоклав, каждый котел под давлением умеет разговаривать, и далеко не всегда доверять надо исключительно показаниям приборов.

Несколько мгновений в лаборатории слышалось только ровное шипение пара, потом откуда-то сбоку, от манометра, донеслось короткое глухое «бульк», трубка едва слышно звякнула.

Ещё одно бульк.

— Похоже, или импульсную трубку прихватило конденсатом, или манометр врёт. Сейчас увидим.

Проходили секунды, стрелка больше не дрожала, она медленно, уверенно ползла вверх.

Три с половиной атмосферы, четыре, пять…

Только тогда я почувствовал, что ладони стали влажными.

На шести атмосферах я перекрыл подачу пара и записал время.

Только теперь начиналась собственно варка. Древесина медленно превращалась в раствор «сахаров»

К сожалению, «сахара» эти нельзя просто так взять и пересыпать в вазочку. В растворе хватало ненужных, даже вредных примесей. То есть был он именно таким, с которым нам придётся иметь дело зимой. И подготовить к нему дрожжи, чтобы смогли расти на нём. Точнее, чтобы точно смоделировать зимние условия, мне придётся «испортить» эксперимент ещё больше.

— И что вы теперь собираетесь делать, товарищ Шереметьев? — не без яда осведомился Лебедев.

Я ещё раз проверил автоклав. Нет, всё в порядке, ничего не травит, режим держит стабильно.

— Собираюсь продолжать варку в течении часа. За этот час рассею из коллекции нужные нам штаммы. Потом вернусь и закончим опыт.

Завлаб недовольно дёрнул щекой.

— Имейте в виду, товарищ Шереметьев, обо всём случившемся я лично сообщу товарищу Шаркову.

— А чего же тут сообщать? — я безмятежно пожал плечами. — Что старое оборудование работает неидеально? Но вы же видели, Алексей Николаевич, я знал, что делаю.

Тут ему крыть было нечем. Лебедев недовольно буркнул что-то и отошёл к собственному столу, сердито зашуршал бумагами.

Катя мне подмигнула, так, чтобы завлаб не видел.

Особо много времени у меня не было, и рассеивать культуры пришлось, как говорится, в темпе вальса.

— Полцарства за «Жильсон»[3], — пробормотал я, оглядывая Ленкино хозяйство.

На столе стояла жестяная коробка со стеклянными пипетками, затянутая марлей. В каждую туго забит ватный комочек — так их и стерилизовали. Рядом — колба с дрожжевой суспензией и резиновая груша.

Ленка, однако, на грушу даже не взглянула.

Сняла ватную пробку, быстро провела горлышком колбы через пламя спиртовки, взяла стерильную пипетку и привычно набрала суспензию ртом.

— Ленка!

— Ты чего? — Она удивлённо подняла глаза.

— Вы всегда так работаете?

— Конечно. А как ещё? С грушей долго… Не ворчи, что ты как Тимофей Тимофеич…

Я только покачал головой; ну конечно, пипетирование ртом. Для современной лаборатории — кошмар, а здесь обычное дело. И ведь ещё лет тридцать так будут работать тысячи микробиологов.

Я невольно глянул на Ленкины руки.

Честно говоря, сам я уже едва ли смог бы так уверенно отмерить миллилитр обычной стеклянной пипеткой. Слишком привык к автоматическим дозаторам.

Пришлось вспоминать.

Пробку на стол не класть. Горлышко — через пламя. Петлю — прокалить докрасна.

Руки вспоминали быстрее головы.

Я достал из коллекции несколько штаммов Torula utilis. Самые обычные; каждый аккуратно перенёс на отдельную чашку. По привычке потянулся за маркером, подписать — стоп, какие ещё маркеры в сорок первом?

На краю стола лежал восковой мелок, таким же и я когда-то подписывал свои первые чашки Петри. Некоторые вещи не меняются десятилетиями…

У меня же совсем скоро созреет первый гидролизат, на нём я приготовлю самую скверную среду, какую только возможно, и заставлю дрожжи сделать то, что любая жизнь умеет лучше всего, а именно — приспосабливаться.

Большинство колоний погибнет, выживут единицы, однако они и станут родоначальниками нового штамма.

Без генной инженерии, безо всех чудес XXI века, только естественный отбор.

Я невольно усмехнулся — ну да, отбор почти по Дарвину, или, если говорить языком этой эпохи, почти по Мичурину.

Хотя ультрафиолет для ускорения процесса я всё-таки попробую.

Закончив, я аккуратно собрал чашки; теперь пусть растут. Тридцать градусов были бы для дрожжей идеалом, но мне требовался неприхотливый штамм-солдат, пусть и не столь производительный.

Штамм, который сумеет расти и размножаться холодной, голодной блокадной зимой. Биомасса, белок, витамины, повторял я себе. Витамины, белок, биомасса.

А ещё мне нужно помнить, что один лаборант с одной парой рук может не так много, если не подключит голову.

Мне нужны были соратники и союзники, причём не только в нашем ВНИИГИС

— Лен, мне нужна твоя помощь. Как секретаря комитета комсомола.

Она удивлённо вскинула голову от собственные чашек.

— О, что-то новое; что вдруг потребовалось?

— Для начала ничего сложного. У тебя же есть связи с комсомолом на других предприятиях нашего профиля? Таких, что смогли бы тоже растить дрожжи?

— Каких предприятий?

— Любых, где есть пар, вода и хотя бы небольшие котлы. Пищевой промышленности, хлебозаводы, пивоваренные, ликероводочные, комбинат имени Микояна… все, где можно было бы организовать выращивание дрожжей и где у тебя есть знакомые в комитетах комсомола. Если в парткомах, так ещё лучше.

Именно так в нашей истории и появилось первое настоящее производство пищевых дрожжей — но, увы, только весной 1942-го…

— Саш, зачем тебе это? — она недоумённо вскинула брови. — Ты что, не понимаешь, что, если мы станем задавать такие вопросы… — и Ленка многозначительно умолкла.

Да, всё верно, кто-нибудь обязательно спросит — с какой целью, мол, интересуетесь? Что за вопросы насчёт заводов, котельных, почему именно сейчас?

— Да, всё верно, — я кивнул. — Тогда давай попробуем через комитет партии. Молодые учёные хотят помочь Родине — развернуть производство богатых белком и витаминами дрожжевых концентратов. Кто может нам помочь и не помчится в панике… э-э-э… и не побежит сразу докладывать куда следует?

— А, ну это можно, — она заулыбалась. — А ты думаешь, концентраты такие и в самом деле понадобятся?

— Уверен, Лен, — я глядел ей прямо в глаза. Тоже красивая, как и Инна, но по-своему, по-другому, спокойная, словно светящаяся изнутри, большие серые глаза. — Война может затянуться. Представь, что через несколько месяцев городу понадобится очень много пищевых дрожжей. Очень много. Не килограммы — тонны, а лучше — десятки тонн. Только здесь, в институте, их не вырастить, это надо делать сразу в нескольких местах.

Лена перестала улыбаться.

— Ты серьёзно думаешь, война надолго?

Мне очень захотелось сгрести её за плечи, встряхнуть как следует, крикнуть прямо в лицо, чтобы уезжала, чтобы эвакуировалась при первой возможности, но…

— Думаю, лучше готовиться к худшему. В панику не впадать, слухи всякие не разносить, но готовиться. Перестрахуемся — значит, перестрахуемся. Кстати, автоклавы-то, Капитон Иванычем обещанные — так и не появились.

Ленка прикусила губу, помолчала.

— Хорошо. Попробую узнать. И насчёт людей тоже — тебе ж они понадобятся, инженеры, техники, комсомольцы, энтузиасты…

Она ставила их всех в один ряд.

— Разумеется. Кстати, Василий Иванович Шарков о моих опытах знает. Насчёт других институтов и предприятий у него спрошу тоже.

Она поправила волосы, глядя на меня чуть искоса.

— Что-то с тобой случилось, Саш, точно, пока ты болел. Другой ты стал, совершенно. И не повторяй, что, дескать, война, — Лена покачала головой. — Война на всех свалилась, а изменился почему-то только ты.

Она помолчала ещё секунду, словно решаясь.

— Знаешь что?

— Что?

— Пойдём в кино, — и она засмеялась.

— Ты ж меня прибить грозилась!.. — возопил я в шутливом ужасе.

— Потому что в прошлый раз ты был ужасно скучный, когда ко мне подкатывался.

— А теперь? — Я улыбнулся в ответ.

— А теперь мне интересно.

Дверь в нашу лабораторию была приоткрыта, секундомер отсчитывал последние минуты. Пора было заканчивать варку.

Лебедев сидел возле аппарата с раскрытым журналом на коленях. Увидев меня, молча показал на манометр — стрелка стояла на шести атмосферах.

— И всё равно, товарищ Шереметьев. Избранный вами способ — весьма неоптимальный. Наибольший выход даёт метод с использованием соляной кислоты…

Формально он был прав. Но мне нужен способ для блокады, а не для идеальных условий огромного гидролизного завода.

Я перекрыл пар и начал осторожно сбрасывать давление; стрелка ползла вниз спокойно, без резких скачков.

Из аппарата на нас дохнуло влажным жаром, ударил резкий и неприятный запах, тот особый запах горячего гидролизата, который ни с чем не спутаешь, и который я помнил даже десятилетия спустя.

Внутри не осталось ни щепы, ни опилок — они осели, потемнели, сделавшись рыхлой волокнистой массой цвета старого картона.

Я подставил чистую колбу под сливной кран, осторожно повернул вентиль; потекла жидкость цвета крепко заваренного чая. Оно и понятно — там лигнин, продукты его разложения, фурфурол, смолистые вещества…

В общем, гидролизат был совсем «не по стандарту», именно такой, какой мне и требовался.

Я быстро отобрал несколько проб — на кислотность, на содержание сахаров; остальное требовалось нейтрализовать известковым молоком, дать осесть получившемуся гипсу, осветлённый гидролизат станет основой моей первой питательной среды.

Дрожжам на ней будет совсем несладко. Но иного выхода нет, коль я хочу если не накормить огромный город или хотя бы уменьшить смертность.

А после работы мы с Ленкой вышли из института вместе, и она вдруг покраснела, опуская глаза.

Светло-кремовое платье — простое, без всяких излишеств, но удивительно ладно сидевшее по фигуре. Узкий кожаный ремешок подчёркивал тонкую талию. Светло-серый жакет, чуть сдвинутый набок берет, белые летние перчатки.

Ай-ай, товарищ секретарь комитета ВЛКСМ у нас, оказывается, изрядная модница!

— Рассказывай, — тихо сказала она, беря меня под руку.

— Про что ж рассказывать-то, Лен?

Но, на самом деле, как о многом мне хотелось бы ей рассказать!..

И вовсе не про дрожжи, не про войну, не про блокаду, не про голод, совсем про другое, что знал и любил тот, настоящий я, пришедший вместо молодого ленинградского парня Сашки Шереметьева.

— Про что хочешь, — она подняла на меня глаза. — Потому что ты совсем, совсем другой, Саша.

И прежде чем я успел остановить себя, с губ моих сорвалось:

— Только змеи сбрасывают кожи,

Чтоб душа старела и росла.

Мы, увы, со змеями не схожи,

Мы меняем души, не тела…

Ленка вдруг остановилась, крепче сжала мою руку.

— Чьи это стихи?..

— Одного… малоизвестного поэта. Он… давно умер. Ты его не знаешь.

Ну да, откуда Лене Крыловой, образцовой комсомолке, знать Николая Степановича Гумилёва?

Она ещё несколько секунд молчала, кусая губы.

— Это же про тебя…

— Нет. Не про меня, — я покачал головой. — Просто… про нас всех. Мы теперь все совсем другие, Лен. Война…

Она опустила голову, мелко и быстро кивнула; мы шли дальше.

По Каменноостровскому — или, точнее, проспекту Красных Зорь — катили трамваи.

У булочной стояла небольшая очередь, мальчишки на углу облепили газетный стенд, наверное, читали последние сводки.

У кинотеатра, несмотря ни на что, смеялись девушки, а щеголеватый лейтенант покупал два билета на вечерний сеанс.

Молодая мать катила коляску; из открытого окна над нашими с Ленкой головами доносилось пианино — кто-то упрямо повторял один и тот же пассаж, всё время сбиваясь.

Обычный июньский вечер;

Люди строили планы, назначали свидания, словно пытаясь не замечать войну, словно отчаянно пытаясь удержать это уже навсегда отлетающий призрак мирной жизни.

Я шёл рядом с Ленкой и вдруг понял, что смотрю не на людей, а на город вокруг, вбираю его в себя весь целиком — вот этот трамвай, очередь за мороженым, женщину с пионами, мальчишек у газетного стенда…

Всего несколько месяцев — и всё это исчезнет.

Сперва цветы, потом мороженое, потом вечерние сеансы в кино…

Дольше всех продержатся трамваи, но потом замрут и они, словно павшие последними бойцы, до конца прикрывавшие телами своими великий город.

Потом… потом придёт зима, тьма, холод и смерть.

Нет!.. Не думать об этом, приказал я себе. Не думать, не сейчас…

— Ты чего замолчал? — заметила Ленка.

— Задумался, — я улыбнулся и принялся рассказывать ей о совсем другой жизни.

Про зелёный Алтай, где мы с отцом сидели у костра, а он негромко напевал что-то своё — «мы пройдём зелёными тропами, по дорогам, заросшим травой…». Я потом много лет пытался найти эти строки, но так и не нашёл. Наверное, он сам их придумал.

Про белые скалы Тарханкута, про холодные реки Урала, про запах соснового леса после дождя.

Мне хотелось рассказать ей и про другие небеса, другие берега, про другие страны, где мне довелось побывать.

Но нет, нельзя, нельзя.

Кино я потом почти не запомнил.

Помню только сливочное мороженое в металлической креманке, которое мы ели в буфете.

И как потом медленно шли по Невскому — проспекту Двадцать Пятого Октября; Ленка по-прежнему крепко держала меня под руку, словно боясь отпустить.

Когда дошли до её дома на Моховой, Ленка вдруг торопливо убрала руку, покраснела ещё сильнее, пробормотала что-то невнятное и почти бегом скрылась в парадном.

Наверное, испугалась, что я её поцелую; и, наверное, ещё больше испугалась, что ответит на поцелуй.

Я ещё долго стоял перед её домом, рядом, на улице Белинского, на мосту через Фонтану, мирно звенели трамваи, из раскрытого окна второго этажа доносился смех.

Скоро, очень скоро все окна здесь будут заклеены крест-накрест полосками газет.

Город всё ещё пытался жить обычной своей вечерней жизнью, спокойной и почти безмятежной

Налёты ещё не стали обыденностью, фронт ещё далеко, и даже до надписи «Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна» было ещё долго.

Я один знал, что эти спокойствие и безмятежность уже обречены. Через два дня ленинградцы массово выйдут копать противотанковые рвы, а окна скроются за плотными шторами светомаскировки; вой падающих бомб сделается обыденностью, а девушки станут управляться с длинные щипцами — хватать зажигалки и бросать их в песок — куда ловчее, чем с гребешками и шпильками.

А ещё потом придёт та самая зима, и никто ещё даже не подозревает, какой она будет; даже я не мог представить её до конца.

Постояв ещё немного, я медленно пошёл домой; очень хотелось верить, что этот вечер ещё можно удержать — хотя бы в памяти.