Глава 9

25 июня 1941 года.

Утром на работу я пришёл совсем рано; трамвай шёл ещё полупустым, люди жадно вчитывались в газетные строки.

Как и я.

Глядя на набранные не очень чётким шрифтом страницы, я невольно вспомнил Вадьку Перекурова, фаната военной истории — он сводки Совинформбюро помнил наизусть чуть ли не за все дни войны.

Вадька… Остался там, где и вся моя прежняя жизнь, уже подёрнувшаяся туманом. Что было тогда — уже не столь важно. Важно, что творится здесь и сейчас.

Я развернул «Ленправду».

Вон оно, «Сообщение Советского информбюро».

'В течение 24-го июня противник продолжал развивать наступление на Шауляйском, Каунасском, Гродненско-Волковысском, Кобринском, Владимир-Волынском и Бродском направлениях, встречая упорное сопротивление войск Красной Армии.

Все атаки противника на Шауляйском направлении были отбиты с большими для него потерями. Контрударами наших механизированных соединений на этом направлении разгромлены танковые части противника и полностью уничтожен мотополк.

На Гродненско-Волковысском и Брестско-Пинском направлениях идут ожесточённые бои за Гродно, Кобрин, Вильно, Каунас…'[2]

Да, все очень быстро выучатся читать между строк и угадывать линию фронта по перечислению направлений. Увы, среди них, направлений этих, не появилось в газетах ни «Кенигсбергского», ни «Варшавского» или «Люблинского».

Я это знал, а вот людям явно становилось тяжко. Я заметил молодую женщину с чемоданом; за неё цеплялся мальчик лет пяти. Вид у женщины был испуганный, она то ли дело глядела в какую-то бумажку, наверное, с адресом; крутила головой, озираясь — ну, точно не местная.

В город начали стекаться беженцы. С каждым днём их будет все больше. А значит, надо ускоряться и первый опыт ставить немедленно, сегодня, не дожидаясь никаких утверждений или согласований.

Чемодан был явно очень тяжёлым.

— Позвольте вам помочь?

Женщина почти отпрыгнула от меня, крепко вцепляясь в ручку чемодана обеими руками.

— Нет! Нет! Не надо! Ничего не надо!..

— Я всё-таки помогу, — сказал я решительно. Женщина — в добротной юбке, трикотажной кофте, накинутой поверх белой блузки, с маленькой фетровой шляпкой на светлых волосах — заколебалась.

…Из трамвая мы вышли вместе. Инна — так её звали — приехала из Острова к тётке. Слухи там у них ходили самые жуткие, что немцы захватили всю Прибалтику и Белоруссию, что наступает их великое множество, и она, взяв сынишку, решила ехать, пока ходят поезда, в Ленинград.

«Слухи ходили, — подумал я, — увы, нет, не слухи. Несколько преувеличено, конечно, но не более того…»

Я слушал внимательно, но вопросов не задавал. Просто донёс чемодан до подъезда —оказалось, что тётка эта живёт совсем рядом, во дворах на Петрозаводской улице. Мы зашли в подъезд — нет, не в парадное, это с улицы — во дворе-колодце, поднялись по узкой черной лестнице.

— Может, зайдёте? Хоть чаем вас напою.

Она была красивая, точёный подбородок, высокие скулы. В другом времени сказали бы — «ухоженная». И совсем молодая. Года двадцать три-двадцать четыре, не больше. Мальчишка, явно очень уставший, тем не менее не ныл и не скулил, молча перебирал маленькими ножками.

Мне очень хотелось сказать им — уезжайте отсюда, и как можно дальше. Сказать так прямо я не мог. Совсем промолчать тоже не получалось.

— Инна, вам бы здесь надолго не задерживаться.

Она насторожилась.

— Почему?

— Война. Город большой, и с ребёнком здесь будет тяжело, если начнутся перебои. Пока ходят поезда, не исключайте такую возможность.

Инна посмотрела на меня, показалось, будто она хотела спросить ещё что-то, но мальчишка потянул её за руку.

— Спасибо, но мне на работу надо.

— А вы где работаете?

— Неподалёку, — я не стал вдаваться в подробности. Повернулся и зашагал вниз по ступеням. За спиной послышался вздох.

Лаборатория была ещё пуста. Восемь утра, как-никак.

Я вошёл, огляделся. Это не малая автоклавная, это наша лабораторная комната; высокие столы тёмного дерева с полками над ними, круглые высокие же табуреты — в наше время их называли «барными».

Я помнил такую обстановку — когда в семидесятые приходил на работу в лабораторию отца, что была тогда в здании на Стрелке Васильевского острова. Столы и табуреты, похоже, и впрямь не менялись там с довоенных времён…

Так, отставить лирику. Сегодня у меня начинается настоящая работа. Не всяческая писанина, не докладные записки, не уговоры и не споры с начальством.

Первый опыт. Ленинграду нужна дрожжевая биомасса, пригодная в пищу, и мы её получим. Любой ценой.

Шарков разрешение дал; неофициальное, конечно, без подписей и печатей, но вполне достаточное. Василий Иванович обещал переговорить с заведующим лабораторией. Значит, теперь всё зависело только от меня.

Здешний ферментёр — или, как тут говорили, «товарный чан» устроился в углу. Выглядел он почти игрушечным по сравнению с привычными мне ферментёрами из другого времени, но всё необходимое у него имелось.

Небольшой, по сравнению с заводскими гигантами, но выглядит всё равно внушительно. Круглый металлический корпус, водяная рубашка, мешалка, трубопроводы для воздуха, воды и подвода сусла. Всё знакомо по схеме, которую я разглядывал ещё ещё вчера вечером, невольно сравнивая её с современными ферментёрами.

Установка была простой и хорошо продуманной. Питательная среда — «сусло», как тут говорили — поступала из напорного сборника, разбавлялась подогретой в теплообменнике водой и заполняла сам «товарный чан»; снизу подавался воздух, после завершения цикла выращивания дрожжевая масса уходила дальше — к простому центробежному сепаратору. Никакой электроники, никаких датчиков, никаких дисплеев. Сталь, медь, трубы, несложные насосы, стеклянные водомерные трубки, да руки людей, умевших всем этим пользоваться.

Я невольно провёл ладонью по прохладному металлу. Работает — значит, будем жить.

Почти восемьдесят лет спустя на этом самом месте будут стоять совсем другие аппараты. Из нержавеющей стали, отполированные до зеркального блеска, с автоматическим поддержанием температуры, кислотности среды и концентрации растворённого кислорода. А сейчас…

Сейчас всё зависело от опыта лаборанта, который вовремя откроет нужный вентиль.

— Уже осматриваетесь?

Я обернулся — в дверях стоял Алексей Николаевич Лебедев, наш Ал-Эн.

Невысокий, худощавый, лет сорока, лицо усталое. Под глазами заметные тени — последние дни, должно быть, и ему дались нелегко.

— Доброе утро, Алексей Николаевич.

Он коротко и сухо кивнул. Недоволен, это яснее ясного.

— Доброе, — коротко бросил Лебедев.

Несколько секунд он молча рассматривал меня, потом извлёк на свет Божий вчетверо сложенный листок.

— Василий Иванович вчера заходил, — голос моего завлаба сделался совсем холодным.

Всё понятно, пошла писать губерния. Шарков, очевидно, велел Лебедеву —

— Товарищ заместитель директора по науке просил предоставить вам возможность работать самостоятельно на малом товарном чане.

Лебедев говорил подчеркнуто спокойно, деловито, но совсем не так, как было у нас принято.

— Благодарю, Алексей Николаевич.

— Шаркова благодарите, а не меня, — сердито бросил он; я молча кивнул. Если Лебедев настоящий учёный, он поймёт. А если не поймёт… что ж, его эмоции тут никого не волнуют.

Ал-Эн прошёл к аппарату, машинально проверил какой-то вентиль, словно убеждаясь, что я ничего тут не стащил.

— Предупреждаю сразу, Александр Сергеевич. Это ваша инициатива, эксперимент ваш и ответственность — тоже ваша.

— Разумеется.

— И ещё, — он наконец посмотрел мне прямо в глаза, — я в ваши… экзерсиции без необходимости вмешиваться не стану; но, если увижу, что… что оборудование подвергается неоправданному риску поломки — остановлю работу.

Он явно хотел сказать, мол, если увижу, что ты установку мне загубить намерен — вмешаюсь.

— Имейте в виду, — продолжал он всё так же холодно и неприветливо, — в случае малейших… отклонений я подам письменный доклад товарищу заместителю директора по науке и самому директору. Я не позволю превращать лабораторию в кружок юных натуралистов, гражданин Шереметьев.

Разумеется, они все только и ждут моей неудачи. И Лебедев, и тот же Капитон Иваныч Сальников — этому только повод дай, едва разнюхает, что что-то пошло не так, враз попытается автоклавы таки снести.

— Совершенно справедливо, Алексей Николаевич, — так же сухо сказал я. — Но у меня всё продумано.

— Всё ли? — сощурился Лебедев. — Вы так уверены в своих познаниях, товарищ младший лаборант?

Я пожал плечами. Ничего удивительного — именно так Лебедев и должен был говорить, как человек, отвечающий за всю лабораторию.

— Уверен, товарищ заведующий. Автоклав этот я знаю как свои пять пальцев. А потом и до больших очередь дойдёт, до тех, что Капитон Иваныч на лом сдать собирался.

— Вот как? — Лебедев поднял бровь; кажется, мой спокойный тон несколько удивил. Я не вступал в споры, ничего не доказывал и не оправдывался.

Я давно уже знал, что глоткой в настоящей науке ничего не добьёшься. Тут нужны результаты, а не крики. Конечно, админресурс никто не отменял, но… До этого ещё далеко, да и Шарков на моей стороне.

— Да. Начинаем с гидролиза.

— Зачем? — неприязненно осведомился Лебедев. — Вы точно уверены, что хотите начать именно с гидролиза? У нас ведь и вчерашняя варка есть, и позавчерашняя. Может, их возьмёте? Зачем вам время терять, уж раз вы претендуете на самостоятельность в работе?

Я покачал головой.

— Нет-нет, мне нужно именно начать с самого начала, из другого исходного сырья.

— Простите? — Лебедев поднял бровь.

— Готовый гидролизат не нужен. Будем варить сами. Так сказать, в условиях, максимально приближенных к боевым.

— Не понимаю, — медленно произнёс Лебедев. — Для чего?

— Алексей Николаевич, у нас в лаборатории очень хорошие гидролизаты. Мне такие не нужны, мне нужны плохие. Худшие из худших.

— Что за чепуха, — завлаб уже не скрывал раздражения. — Что вы, Шереметьев, собственно, собираетесь тут делать? Научный опыт или какое-то представление? Ставить эксперимент — или исполнять комические куплеты?

— Я не собираюсь «ставить эксперимент», Алексей Николаевич. Я собираюсь его испортить.

— Что-о⁈ Шереметьев, вы отдаёте себе отчёт в том, что говорите?

— Вполне отдаю, Алексей Николаевич. Хорошо поставленный эксперимент демонстрирует, что, если всё сделано правильно, то процесс работает. Работает, когда у нас чистое сырьё, хорошая среда с точно выведенными параметрами, строго определённая концентрация кислоты, правильные температура и давление, чётко выраженный временной режим. Но меня это не интересует, это мы знаем и так.

Лебедев, похоже, уже совершенно растерялся. Уж слишком уверенно и жёстко говорил его младший лаборант, «интересовавшийся футболом и девушками».

— Меня интересует другое — при каких отклонениях от нормы процесс ещё будет работать с достаточным выходом. Сколько он выдержит плохого сырья, плохого гидролизата, плохой нейтрализации; когда именно, в какой точке он начнёт разваливаться.

Лебедев потряс головой.

— Ладно. У вас разрешение замдиректора по науке…

Я кивнул и подхватил со стола в углу старый холщовый мешок.

— Вы куда? — окликнул Лебедев.

— За сырьём, — я направился к двери.

— На склад?

— Нет. На задний двор.

За спиной повисло недоумённое молчание.

В коридоре я едва не столкнулся с Катей. Она ловко тащила поддон с чистыми пробирками, с торчащими ватно-марлевыми пробками, ловко придерживала его одной рукой — правда, при этом явно о чём-то замечталась. Я еле успел уклониться, пробирки возмущённо зазвенели

— Ой! Извините, Саша, я… я нечаянно…

— Ничего.

Катя воззрилась на мешок.

— А это зачем?

— Секретное задание, — усмехнулся я и пошёл дальше; однако через несколько секунд за спиной снова послышались быстрые шаги.

— Александр Сергеевич! Саша!

Я обернулся. Катя — стоит и теребит свою на весь институт знаменитую косу, косу, что куда ниже пояса.

— Можно мне с вами?

— Куда?

— Ну… туда.

Кажется, она и сама, не знала, зачем ей это.

Я усмехнулся.

— Пойдёмте.

Задний двор института выглядел совсем не парадно.

Кирпичная стена, старый сарай, штабеля досок, несколько бочек, груды деревянной тары. У стены высилась куча отходов — щепа, стружка, кора, опилки, какие-то обрезки досок, горбыли, разломанные ящики.

Словом — мусор, который давным-давно надлежало вывезти на ближайшем субботнике.

Я взял лопату и принялся закидывать в мешок опилки, куски коры, мелкую щепу — всё вперемешку.

Катя смотрела сперва молча, потом не выдержала:

— Саша, а зачем вам это?

— Затем, что никто нам не станет возить отдельно чистые опилки и отдельно чистую щепу.

— Разве нельзя отсортировать?

— Можно, но это долго и дорого. Нужно сито, время, люди. Мне надо понять, что будет, если ничего не сортировать.

Катя вдруг наклонилась и вытащила из кучи несколько тёмных, почти чёрных кусков.

— Эти лучше отдельно, Саша. Это кора с гнилью. Папа говорил, такая всю партию портит, если её много.

Я посмотрел на нее с возросшим интересом.

— У меня папа столяр. Был… — смутилась девчонка. — Я понимаю, о чём вы, Саша.

Она взялась за вторую лопату.

Да, из всей этой трухи мне надо получить раствор, на котором станут расти дрожжи, а дрожжи — это белок. Казалось бы, ничего особо сложного, но это поистине только кажется.

В лабораторию мы вернулись с двумя полными мешками. Любой завхоз от их содержимого взвыл бы в ужасе, но сохранение идеального порядка меня сейчас волновало меньше всего.

— Катя!

Голос Лебедева прозвучал неожиданно резко.

— Екатерина, если вы закончили помогать лаборанту Шереметьеву, прошу вас, вернитесь к вашим непосредственным обязанностям.

Заведующий лабораторией стоял в дверях, руки за спиной, лицо спокойное и холодное.

Катя вспыхнула.

— Алексей Николаевич, я только…

— Я сказал — вернитесь, — настойчиво повторил Лебедев. — План работ нашей лаборатории никто не отменял.

Бедная Катя беспомощно воззрилась на меня.

— Кать, спасибо за помощь, — сказал я спокойно. — Дальше я справлюсь. Алексей Николаевич прав, план никто не отменял.

Она быстро кивнула, прошмыгнув к своему рабочему столу.

Лебедев остался стоять, молча наблюдая за мной.

Я высыпал свою добычу в большой эмалированный поддон, отобрал пробу, взвесил. Пересыпал в бюксу, поставил в сушильную печь. поставил в сушильный шкаф. Когда проба высохла, извлёк бюксу, дал остыть в эксикаторе и снова взвесил — теперь мы знаем влажность сырья. Опилки были сыроваты — ночью прошёл небольшой дождь — но это мне и надо. В блокаду сырьё идеальным не будет.

Я быстро выудил из кучи то, что уж точно в дело не пойдёт — обрывок шпагата, ржавый гвоздь, мелкий щебень. Оставались опилки, стружка, мелкая щепа, куски коры; именно то, что пойдёт на переработку во время блокады.

В Советском Союзе перед войной строились большие, настоящие гидролизные заводы — в Архангельске, в Череповце, на Урале; там стояло сложное оборудование, процессы там шли под высоким давлением и при высокой температуре. Туда подавалось хорошее, чистое, тщательно подготовленное сырьё.

У нас ничего этого не будет; наш процесс должен работать буквально на том, что есть под рукой. На том, что достанем, на том, что привезут и так обессилевшие от недоедания люди.

И на этом неидеальном гидролизате, то есть — питательной среде — мне и надо заставить расти штаммы моих дрожжей. Потому что если дрожжи не вырастут сейчас — нечем будет кормить Ленинград блокадной зимой.

Биомасса, белок, витамины. Теоретически возможно получать и жир, но это будет непозволительная роскошь.

Я тщательно всё записывал.

Выделенный мне автоклав был поистине небольшим и сырья я туда загрузил совсем немного, ровно три килограмма. Приготовил кислоту в большой бутыли, разбавил обычной водопроводной водой, хотя руки так и тянулись к дистилляту, как привык в лабораториях моего времени; привычка — вторая натура.

Алексей Николаевич молча наблюдал.

Щепа и опилки легли рыхлым слоем. У малого автоклава не было никакой механизации, всё вручную, включая заливку кислотой. Концентрация невысока, 0,9 процента, потом хорошо бы снизить ещё…

Перемешал тщательно получившуюся кашу. Закрыв крышку, поочерёдно, крест-накрест затянул все прижимные болты; старые автоклавы капризны, спешки не терпят — малейший перекос и пар обязательно найдёт себе дорогу наружу.

Пятнадцать минут, чтобы кислота как следует пропитала бы опилки; теперь слить её всю, да не в канализацию, а чтобы потом снова пустить в дело — потому что зимой будет страшный дефицит всех реагентов, в том числе и этой кислоты. В моём времени сотрудники вручную перебирали отвалы химзаводов, искали не до конца переработанный серный колчедан.

Ледебев поднял бровь.

— Вы что, решили использовать —

— Оросительный метод, Алексей Николаевич. Кислоту сливаем —

— Я знаю, что такое оросительный метод, товарищ Шереметьев. Но вы разве забыли, что там выход сахаров в полтора раза ниже, чем по Бергиусу?

«По Бергиусу» или «по Шоллеру» — это классические способы немецких химиков, когда весь процесс идёт именно в кислоте. Они действительно дают больший процент сахаров, но требуют огромного количества кислоты. А вот её, как я сказал, у нас в достатке и не будет.

— Никто не знает, что окажется в дефиците, товарищ заведующий. Может, кислота, может, что-то ещё. А вот древесины у нас точно хватит. Так что, если и проиграем в формальной эффективности, выиграем в общей устойчивости метода.

Лебедев хмыкнул, но больше для проформы. Кажется, заинтересовался, хотя и не хочет этого показывать.