Глава 8

Утром 24 июня зазвонил будильник. Я встал, дошёл до умывальника и задержался перед зеркалом. Смотрел на чужое молодое лицо и всё ещё не мог до конца поверить, что это случилось со мной.

Моя прежняя жизнь, Питер, компания, разработки, персонал — всё подернулось туманом, а реальность — вот она, прямо передо мной, бьёт в глаза, режущий свет, реальность, в которой каждый день, каждый час, каждую минуту приближается Блокада; и для каждого, рождённого на берегах Невы это слово не требует истолкований.

24 июня, третий день войны. Я еду на работу. Отец тоже ушёл, ему сегодня в первую смену, мама с Лизой остались дома.

— Ну-с, товарищ Шереметьев, чем порадуете нас сегодня?

— Сегодня, Алексей Николаевич, нам надо всё-таки штаммы посмотреть. И Шарков Василий Иванович с меня записку потребовал.

Лебедев только хмыкнул.

— Вы, товарищ лаборант, похоже, теперь сами себе начальник? Сами решаете, что и как делать? Мои указания для вас уже ничего не значат?

Так, понятно. Хороший мужик Ал-Эн, а тут взревновал.

— Так мы же, Алексей Николаевич, всё вместе делать станем. Коллективно, как положено. И Василия Ивановича привлечём. Он на нашей стороне.

— На какой ещё «нашей»?

— Нашей, советской, какой же ещё? Он со мной говорил вчера, задание дал — докладную ему подать.

— Насчёт чего докладную? — подозрительно осведомился Лебедев.

— План срочных работ по развитию дрожжевых культур и практики их выращивания на неоптимальных средах, — отбарабанил я давно продуманное. — План создания экспериментальной установки на базе существующего оборудования, при использовании подручных материалов, без привлечения дефицитных компонент!

Мой завлаб только головой потряс.

— Саша, не узнаю вас. Были лаборант как лаборант, молодой парень, девушками интересовались, футболом, а теперь… что на вас нашло?

— Так война же, Алексей Николаевич, — в который раз уже за эти дни повторил я универсальную отговорку.

— У нас с вами тоже план имеется, — недовольно проговорил мой визави. — Не только у Капитон Иваныча. И его выполнять надо. Так что потрудитесь фантазии свои оставить и исполнять мои указания. Всё ясно, товарищ Шереметьев?

— Так точно, ясно! — отрапортовал я. — Докладную записку замдиректора по науке вы мне тоже писать запрещаете?

Лебедев только засопел недовольно.

— Василию Ивановичу записку подайте, уж коль он вам прямо поручил. Но учтите — я с ним сам поговорю!..

— Поговорите, — сказал я безмятежно. — А только, Алексей Николаевич, нужное дело всё равно делать надо. И лучше вам меня послушать, а не…

— А не что? — насупился он.

— А не считать, что лаборант ваш — лопух-неумёха, ничего не знает и не понимает. Мы, может, университетов и не кончали, да только и так кое-что умеем.

Несколько мгновений Алексей Николаевич растерянно молчал. Нет, никогда не говорил с ним так Сашка Шереметьев, никогда не осмеливался!

— Не обижайтесь на меня, товарищ завлаб. Сами посудите, сейчас сидеть указаний ждать нельзя, всё на свете прождём. Вот записку Василию Ивановичу напишу, вам покажу…

Лебедев быстро кивнул и отошёл. Хорошо, что нас никто не видел.

Записку Шаркову я писал быстро. Всё, казалось бы, просто. Вот перспективные штаммы, вот необходимое оборудование. Старые автоклавы легко превратить в варочные котлы — делать среду для культивирования, а сырьём послужат кора, опилки, прочие древесные отходы. Потребуется серная кислота в больших количествах. На выходе — богатый сахарами «сироп», на нём — со всякими добавками — можно растить неприхотливые штаммы. Отбор тоже надо вести, прямо сейчас начиная — зимой уже поздно будет.

Последнее, впрочем, я добавлять не стал — решат ещё, чего доброго, что панику развожу.

Собственно, может, оно всё не так страшно? Ведь пробил же Василий Иванович Шарков в нашей реальности это самое дрожжевое производство?..

Да, но когда?..

Когда уже стало поздно, а люди умирали по пять-шесть тысяч человек за день; а сколько на самом деле — никто до сих пор не знает, никто не подчитал точно за восемьдесят пять лет…

Я как раз выводил последние строчки, когда на бумагу вдруг упала чья-то тень.

— Чего строчишь, чернильная душа?

— Давно ль в писари подался, Сашка, а?

Я поднял голову — ну, конечно. Трое наших молодых — Колька Мезенцев, Борька Рубцов и Витька Осокин, ровесники Сашки Шереметьева. Колька тоже лаборант, Борис механик в мастерских, Витя единственный после Техноложки, младший научный сотрудник.

Лица возбуждённые, раскрасневшиеся — словно на день рождения к кому-то собрались.

— Строчу вот, ага, — невозмутимо ответил я. — Дело такое, замдиректора поручил…

— А мы в военкомат идём, — Витька, кажется, вообще меня не слушал.

— Ага, — подхватил Николай. — Нечего по тылам прохлаждаться.

Я молча отложил перо.

— Добровольцами уходим, — с какой-то даже гордостью сказал Борька. — Сейчас после смены пойдём записываться. Будем проситься, чтобы вместе нам взяли, во флот!..

Я кивнул.

— Молодцы. Всё правильно.

Наступило молчание; ребята переглянулись. Вроде особо близкими друзьями для младшего Шереметьева они стать ещё не успели, но…

Сейчас они стояли, как-то странно переглядываясь, точно ждали от меня чего-то.

Наконец Витька решился.

— А ты? Ты с нами?

Вот он, тот самый вопрос, которого я ждал.

— Пока нет, — сказал я спокойно и буднично.

— Почему? — искренне удивился Борис. — Что с тобой не так?

— Мы здесь все комсомольцы, — добавил Колька. — Нам разве можно отсиживаться?..

Да, ребята, вы были настоящими комсомольцами. Для вас это и впрямь многое значило…

Я спокойно обмакнул перо, аккуратно расписался внизу докладной. Усилием воли подавил желание ответить резко.

— Я на фронт идти не боялся и не боюсь. Родина позовёт — пойду, минуты не помешкаю. Но сейчас я — и вы, кстати — нужнее здесь. Зиму тридцать девятого — сорокового годов забыли? Когда с продуктами совсем скверно стало? А что, если повторится? Знаете, сколько голод за зиму положить сможет?..

— Какой-такой голод, Саша? Откуда?.. Когда с белофиннами воевали, ну да, с перебоями всё было, ну так то ж… — Борис вдруг осёкся.

— Именно, Боря. С финнами воевали, и то трудности возникли. А теперь враг куда сильнее. Поэтому, если я могу голод предотвратить, то в другое место идти права не имею.

— Прямо-таки предотвратить? Ты один?

— Не один, конечно, — я пожал плечами. — Вот с Василием Ивановичем думать станем. Вы, ребята, хотите воевать — правильно хотите. Только перед военкоматом помогите мне кое в чём.

— Это в чём же? — Витя сдвинул брови, но не оттого, что сердился — оттого, что внимательно слушал.

— Вот, почитайте, что я Шаркову пишу, — я поднял бумагу. — И, если у нас получится вот это…

— Что «это»?

— Читайте, — сказал я.

Ребята ничего не понимали, да и не могли понять.

— Дрожжи? — прочитал Борька. — При чём тут дрожжи? Пиво варить собрался?..

— Притом. Хлеб хорошо, мясо ещё лучше, но готовыми надо быть ко всему.

— Сашка, ну ты загибаешь!.. Всего у нас вдоволь, и хлеба, и прочего!..

Да. Ребята в это искренне верят. Могут стоять очереди в магазинах, но у Красной-то Армии всего наверняка хватает!..

— Война только начинается, — ответил я осторожнее. — Кто знает, что через месяц понадобится? Или через два? Может, именно наши штаммы с культурами и понадобятся.

Борька покачал головой.

— Ну-у, Сашка, не знаю… Культуры… штаммы… Это всё, конечно, правильно. Вот только если все в тылу останутся, это что же выйдет?..

— Значит, мы воевать, а ты Саша дрожжи будешь растить?

— Если мои дрожжи зимой дадут хоть один лишний котелок похлебки в госпитале, Боря, это тоже будет война. Мало в тылу остаться. Надо с пользой оставаться, чтобы не задницу от пули прятать, а чтобы толк был, настоящий. У нас тут уникальное производство, редкие кадры; и, думаешь, зря наши возраста не призывают?.. Думаешь, это потому, что там, — я внушительно поднял палец, — чего-то не… В общем, поможете мне, нет? Если нет — так скажите прямо.

— Поможем, — сказал Колька. — Ты, главное, скажи, в чём. И, надеюсь, это настоящее дело будет, а не ерундистика какая-то!..

— Не ерундистика. Но, если так выйдет, может мне морду набить. Вот, смотрите…

Они слушали меня внимательно. А требовалась мне нестандартная оснастка (Борис, мастерские), старые насосы, что — помнил молодой Шереметьев — лежат без дела у Витьки, набор реагентов для определения рН среды — у Коли Мезенцева.

Да, тут рН-метров со стеклянным электродом, хотя бы нашего старого-верного рН-121, с которым я ещё на кафедре познакомился, увы, не сыщешь. Так что, как тогда говорили, «реакцию среды» — кислая она, нейтральная или щелочная — мне придётся устанавливать поистине дедовскими методами, по индикаторным красителям.

— Колька, а с тебя другое. Мне индикаторы нужны, все, какие только есть. Я знаю, у вас там в аналитичке есть запас.

— Ну, допустим, есть…

— Вот, мне весь комплект и требуется. Лакмус, метилоранж, метилрот[1], фенолфталеин — всё, что найдётся. И универсальные бумажки, если остались.

Николай даже присвистнул.

— Да ты никак всю лабораторию ограбить собрался?

— Не ограбить, а чтобы всё под рукой было. Среды придётся готовить самые разные, и кислые, и нейтральные. Поможешь?

— Куда ж от тебя денешься, — фыркнул он. — Верно говорят, ты последние дни словно сам не свой. Честное слово, ты и слов-то таких раньше не знал!..

— Знал, просто ты их от меня не слышал.

— Ладно, ладно, помогу…

— Спасибо тебе, друг.

…Мы обнялись на прощание. Ледок растаял.

Я смотрел им вслед — трое молодых, весёлых, уверенных. Они ещё не знают, что настоящий фронт окажется совсем не таким, как показывали в кино. Они все смотрели в кино «Если завтра война», с подъёмом пели одноимённую песню и верили.

Они все уйдут добровольцами, и я не знал, кто из них переживёт сорок первый.

А, может быть, не переживёт никто.

А у нас тут будет наша собственная война.

Докладную Шаркову я нёс, словно боевое знамя. Шагал по коридорам института, сжав зубы; на ребят я не обижался. Они настоящие герои, истинно так. Это про них будут говорить «никто не забыл и ничто не забыто», это об их подвигах будут писать книги, стихи, картины, снимать кино; а мы…

Неважно, что будет с нами, но люди в Ленинграде должны жить.

— Александр? Заходите и давайте сюда докладную, посмотрим, что вы там понаписали…

Он ещё пытался шутить, наш Василий Иванович.

Я протянул бумагу, глаза Шаркова побежали по строчкам.

— Так… так… так… белковые добавки? Концентраты? Интересно, но…

Он побарабанил пальцами по столу.

— Тема, бесспорно, перспективная. Удивительно даже, что —

Он осёкся.

— Что вы слышите это от младшего лаборанта? — я улыбнулся.

Шарков потряс головой, усмехнулся.

— Поймали. Именно так я и подумал. Вы пишете, как… как опытный научный сотрудник с большим опытом и кандидатской степенью, как минимум.

Наплевать. Если я буду слишком тщательно маскироваться, никогда ничего не сделаю.

— Василий Иванович, у меня там описана опытная установка…

— Вижу, — перебил Шарков. — Однако технические решения далеко не оптимальны, они рассчитаны на… — он помешкал, подбирая слова, — на крайне низкий уровень технологии. Ну, сами посудите, что вы предлагаете? Давно известный процесс — гидролизовать целлюлозу в сахаросодержащий раствор, а затем попытаться использовать его как среду для выращивания микроорганизмов? Любезнейший Александр Сергеевич, понимаю ваш энтузиазм, но это же вчерашний день.

Такое чувство, будто вы заранее допускаете, что нормального снабжения, нормальных аппаратов и нормальной промышленной базы у нас под рукой не будет.

— Может, и вчерашний, Василий Иванович, — заметил я, — зато простой, надёжный и поддающийся масштабированию.

— У нас и так в достатке сред для культивирования, — продолжал удивляться Шарков. — Дрожжи растят на свеклосахарной мелассе — вы же знаете, что это такое?

Он мне до сих пор не верил, и потому проверял.

— Конечно. Меласса, или чёрная патока — побочный продукт производства сахара. У нас в стране она в основном от сахарной свёклы, запах неприятный, в пищу человеку… не годится.

Во всяком случае, сейчас, хотелось мне добавить.

— Ну вот, — Шарков развёл руками. — Чёрной патоки у нас предостаточно. Дрожжи растить есть на чём. Не вижу смысла в подобных… усложнениях. Конечно, теоретически мы можем расщепить гидроцеллюлозу до глюкозы, а потом её преципитировать, для последующей очистки, но… зачем? Процесс достаточно сложный, требует тонкого и сложного оборудования…

— А что, если снабжение мелассой прекратится?.. Она ведь не только для дрожжей. Её и в корм скоту употребляют, а сейчас так и вовсе могут… всю туда пустить.

Слишком сильно давить на Шаркова я сейчас не хотел. В конце концов, через несколько месяцев он придёт к тем же самым выводам — когда будет уже слишком поздно.

— По военному времени, конечно, возможно всякое… — Василий Иванович осторожно потёр подбородок. — Но, товарищ Шереметьев!.. То, что вы предлагаете — потребует переделок существующих автоклавов —

— В варочные котлы, товарищ заместитель директора. Там самое главное — перемешивание, и —

— Товарищ Шереметьев, гидролизные установки — это моя специализация. Так вот, вы описываете процесс модификации существующих автоклавов в наше специальное гидролизное оборудование. Зачем, для чего?

— Для того, чтобы дрожжи можно было выращивать на любом заводе, в любом месте, где есть обычные стерилизационные автоклавы. Да, потребуются переделки. Я там кратко описал их суть.

— Не пойму, Александр Сергеевич, — Шарков уронил мою записку на стол. — Вы словно зимовать на льдине готовитесь, как полярники Папанина, или как герои-челюскинцы.

— Если бы у челюскинцев имелось такое оборудование, они продержались бы дольше — не успей прийти помощь с большой земли.

— А откуда бы они дерево брали? — Шарков откровенно веселился. — Белые медведи бы им с берега таскали?..

— Разобрали бы палубный настил и деревянную обшивку стен, — ответил я спокойно. — Василий Иванович, вы же знаете — дрожжи неприхотливы, растить их можно в больших количествах. Потом делать брикеты, высушивать, добавлять в пищу…

— Вы это пробовали? — перебил Василий Иванович. — Гадость редкостная. Один запах чего стоит!..

— Порошок запаха практически не имеет, а вкус…

Вкуса голодные люди замечать не будут.

— В общем, размахнулись вы очень широко, Александр Сергеевич. Идеи смелые, но… несвоевременные. Смотрите, вы должны знать, что гидролиз древесины — не самоцель. А цель — получить при этом, в комплексе, после всех переработок и микробиологических процессов целый ряд ценных продуктов. Не только дрожжевая биомасса, как у вас. Этиловый спирт, фурфурол из пентозной фракции, через клостридии — бутанол, ацетон; а ещё и органические кислоты, и витамины… Хороший технолог не сосредотачивается на чём-то одном.

Вижу, вы человек думающий, творческий. Это очень хорошо. Вы же техникум закончили?.. Честное слово, взял бы вас в аспирантуру не раздумывая. Ну, а сейчас советую подумать вот над чем…

Он поднялся, подошёл к висевшей на стене технологической схеме гидролизного производства, несколько раз коснулся её карандашом.

— Посмотрите. Вот здесь мы теряем сахара. Здесь боремся с ингибирующими веществами. Здесь подбираем режимы гидролиза для разных пород древесины. Дальше — очистка гидролизатов. Потом дрожжи. Затем спирт. Затем фурфурол. Каждый лишний процент выхода сахаров — это сотни тонн продукции в год. Каждая новая культура, лучше использующая пентозы, — экономия древесины. Каждый предотвращённый случай заражения аппаратов — сутки работы завода. Вот где сейчас настоящая наука.

Шарков говорил спокойно и умиротворенно, но по сути бил мне по рукам. Проверял, понимаю ли я разницу между красивой научной идеей и суровой производственной реальностью.

— Найдите мне дрожжи, которые растут быстрее остальных. Научитесь получать из древесины на пять процентов больше сахара. Придумайте, как уменьшить расход кислоты или пара. Сделайте так, чтобы гидролизная установка неделю работала без остановок. Вот тогда я первый скажу: перед нами настоящий исследователь. А перестраивать всю промышленность страны… — он развёл руками. — Это дело будущего, Александр Сергеевич. Я поговорю с Алексеем Николаевичем. Подберём вам тему поинтереснее. Ну, а если вам уж очень хочется сделать что-нибудь этакое, за что вам будут благодарны все заводские специалисты — придумайте, как уменьшить пенообразование в чанах, где дрожжи растим, особенно при сильной аэрации; толком пока не решили, как с ней бороться. Пробуем и так, и этак. В общем, Александр Сергеевич, работы хватит. Даже если нас на фронт не призовут.

Да, энтузиазма Шарков не выразил. По сути, я его и не ждал. Не рассчитывал что по результатам одной бумажки я получу карт бланш. Но мне нужно было получить другое — шанс. И через вот это «пенообразование» Шарков мне как раз его давал.

— Тогда, — сказал я, глядя прямо ему в глаза, — дайте распоряжение, Василий Иванович, позволить мне эксперименты на малом товарном чане. Подумаем, как с пеной бороться.

— Что ж, — Шарков кивнул и быстро записал что-то в блокнот. — Я скажу товарищу Лебедеву.

Я поблагодарил, простился и вышел.

Отлично, мы зацепились за настоящий плацдарм. Малый ферментёр, или, как тут говорят, «товарный чан» — мы покажем, как с ним можно работать. Ну, а под этим соусом и с автоклавами кое-что учиним.