Глава 7

— Господи… Опять… — испуганно прошептала мать.

— Угу, опять. Сирена, — процедил отец.

— Все вниз! — гаркнул я, распахивая двери. — Лиза! Лиза, бегом!..

Сестрёнка испуганно таращила глаза.

— Саша, да подожди… Может, учебная?

— Нет!.. Настоящая!.. Подъём, все в убежище — марш!..

Я сам удивился, насколько жёстко это прозвучало.

Отец замер на секунду, потом резко повернулся к двери и снял с табурета ту самую сумку, которую, как выяснилось, отец всё-таки собрал днём, ворча, что я тут, мол, «страх нагоняю».

— Документы там? — спросил я.

— Там, — коротко ответил он.

И уже тише, почти сквозь зубы, добавил:

— Сашка… прав ты был.

— Лизка! — рявкнул я, видя как замялась сестра. — Тебе особое приглашение нужно? Чтобы Геринг тебе его самолично выписал⁈

Через минуту мы уже выскочили на лестничную площадку, двери квартир распахивались одна за другой.

Выглядывали сонные лица, кто-то зевал, кто-то вообще не собирался выходить.

— Что такое? Учения опять, что ли?

— Пугают только народ зазря…

Старичок с третьего этажа махнул рукой.

— Что вы придумываете, молодой человек! Все э говоря, что немцам до Ленинграда и не долететь ни в жисть! У страха глаза велики, вот увидите, поревут — и отменят.

Я остановился; мне ужасно хотелось гаркнуть во всю глотку, чтобы поняли, раз и навсегда, что через несколько месяцев мы будем частью сидеть в подвалах, частью дежурить на крышах, тушить зажигалки, а самые увлечённые станут уверять, что способны по одному только звуку отличить «юнкерс» от «хейнкеля»…

Но нет, нельзя, и потому я просто взял Лизу за руку, а та даже и не подумала спорить, возражая, что, дескать, она уже большая.

— Папа, мама — идём, не стойте!..

Мы начали спускаться; на площадке между этажами я задержался, набрал полную грудь воздуха и гаркнул, да так, что в ушах зазвенело:

— Граждане! Воздушная тревога! Всем немедленно проследовать в убежище! Я — заместитель начальника группы МПВО нашего дома. Это приказ!

Голоса сразу смолкли; на меня уставились удивлённо, даже растерянно. Наверное, ещё час назад никто из соседей наших и не подозревал, что у нашего дома есть какая-то группа МПВО, не говоря уже о заместителе её начальника. Официально нашу группу МПВО еще никто не оформил, но после вечернего разговора с управдомом спорить было поздно, а народ наш любит внушительно звучащие аббревиатуры.

— Не стоим! — повторил я. — Спускаемся! Все в укрытие!..

Первым, как ни странно, двинулся тот самый старик с третьего этажа, что только что уверял, будто немцы до Ленинграда «в жисть не долетят», кто-то подхватил ребёнка на руки и двинулся следом; а потом словно плотину прорвало — люди один за другим потянулись вниз по ступеням.

Управдом не подвёл. Примчался чуть ли не первым, с ключом; замок открылся сразу, беззвучно — то есть его успели как следует смазать.

И свет в убежище был, и воды натаскали. И даже репродуктор работал, монотонно повторяя всё то же, «Граждане! Воздушная тревога! Граждане! Воздушная тревога!»

Да, налёты эти — пока только разведка. Немецкие аэродромы далеко, а истребителей вокруг Ленинграда пока ещё много.

Разговоры смолкли очень быстро; сестрёнка прижималась ко мне, словно испуганный котёнок. Бубнивший без выражения громкоговоритель сводил с ума, но отключить его было нельзя.

— Спокойно, товарищи, спокойно! — я поднялся. — Воздушная тревога — дело неприятное, но ничего ужасного тут нет. Сидим глубоко, сидим хорошо. Панике не поддаёмся, руки не заламываем, себя и других не запугиваем. Долго это не продлится!..

— А ты откуда знаешь, Саша? — заметил въедливый старичок, тот самый, что сперва идти не хотел, а потом оказался первым.

Откуда я знаю?..

— Немцы очень далеко, бомбардировщикам лететь долго, топлива у них не так много — иначе бомбы не поднимут. Значит, над городом могут быть всего ничего. Да и вообще, скорее всего разведка это. Наши их сейчас погонят!..

Наши в те первые налёты фрицев и впрямь погнали.

Народ задвигался, начал перешёптываться, оттаял — хорошо. И тут где-то очень далеко грянул глухой удар, прокатился — словно гигантский молот ударил по самой земле. Не возле нас, где-то на окраинах, наверное.

Едва заметно дрогнул пол под ногами.

— Это… что? — почти шёпотом спросила соседка слева.

— Бомба, Настасья Пална, — бросил отец, не оборачиваясь. — Бомбу где-то сбросили.

И после этого все замолчали, ни одного слова. Даже репродуктор, продолжавший своё бесконечное: «Граждане! Воздушная тревога…» уже не казался таким назойливым.

Война добралась до Ленинграда, и теперь это понимал уже каждый.

— Слушайте меня, слушайте все! — я встал. — В нашем доме должны быть группы наблюдения, оповещения и связи. Должна быть пожарная группа. Иван Степанович, — я повернулся к управдому. — Нужен инвентарь. Ящики с песком на крышу…

— Это ещё зачем?

— Про Испанию читали? Фашисты там зажигательные бомбы на Мадрид сбрасывали. Их тушить надо. Бомба сама невелика, а пожар может большой устроить.

Про Мадрид — это я только что придумал, не помнил, как там на самом деле было, но кто со мной спорить станет?..

Очень скоро у меня уже имелись и наблюдатели, и группа оповещения, и группа тушения, и те, кто квартиры обходить станут, помогать неходячим, старикам, больным.

Дело спорилось, и народ втянулся.

А Лиза вдруг подбежала ко мне и сунула прямо в рот развёрнутую карамельку.

Кулаки у меня сжались до боли. Вот чтобы такие, как Лиза — как Таня Савичева и множество других — дожили бы до весны сорок пятого, я и обязан идти, взламывая бетон не фашистских дотов, а чиновничьей осторожности, перестраховки и неверия в худшее.

…Из чёрной тарелки донеслось наконец долгожданное: «Граждане! Отбой воздушной тревоги!..» и люди враз зашевелились.

— И чего таскались туда-сюда, спрашивается? — буркнул кто-то, но на него тотчас зашикали.

— Порядок должен быть, гражданин Никифоров! — внушительно заявил управдом, кинув на меня быстрый взгляд.

Уже лучше.

Мы вернулись домой, улеглись опять.

Спать хотелось отчаянно, тело девятнадцатилетнего Александра требовало своего. День выдался таким, что впору без памяти свалиться и, как говорится, «отрабатывать взаимодействие щеки с подушкой» часиков этак двенадцать. Но стоило мне закрыть глаза — и мысли снова начинали бегать по кругу.

Так, первый бой я выиграл, автоклавы удалось отстоять; милейший наш Капитон Иваныч получил слегка по рогам. Ничего, понятливее станет.

Однако это ведь даже не бой, так, мелкая стычка, настоящие бои ещё впереди.

Я мысленно перебирал задачи.

Что первым ударило по городу зимой? Голод? — нет, даже не он. Первым был холод, и бил он, что называется, наотмашь. Жуткие морозы, замёрзшие канализация и водопровод, печки-буржуйки в квартирах, чёрные от копоти потолки, разломанная на дрова мебель, сожжённые книги…

Уголь быстро закончится, насколько я помнил. Поэтому нужен торф; этого добра вокруг Ленинграда немало, Синявино тому примером. Но там огромные поля, рабочие посёлки, много техники, и…

И всё это будет очень скоро потеряно. Что успеем — надо вывозить на северные разработки…

Я напряг память. Свою собственную, которая помнила, чем всё это кончается. Были, были торфяники к северо-востоку от города, оставшиеся внутри кольца блокады. Дай Бог памяти… как же его… женское имя… «наташинское»? «татьяниновское»? Нет, не то — ах да, «Ириновское»!.. Окрестности Рахьи, проработало всю блокаду. Там были ещё и другие, помельче — всех их надо сохранить, чтобы не снимали технику, не забирали рабочих… Потому что как мои автоклавы станут работать без пара из котельной, а котельная без топлива, которого не будет?..

Поэтому торф, обязательно торф — пока ещё лето, пока ещё сухо, можно вести заготовку. Да, конечно, осенью начнётся аврал, когда поймут, что с углём дело швах. Когда поймут, что по Дороге жизни достаточно топлива не завезти. Когда поймут…

Поймут, но поздно, когда уже ничего не наверстаешь; нужны тысячи тонн, множество рабочих рук, решение на уровне штаба обороны города…

Но, кроме этого, нужно и ещё кое-что — а именно серная кислота. Без неё не запустить процессы гидролиза. Можно использовать и соляную, но серная технологичнее. И откуда её брать в осаждённом городе?..

Нужно сырьё, серный колчедан, все его запасы, в том числе и в отвалах других заводов. Без серной кислоты кора с опилками так и останутся корой с опилками, а не источником питания для моих штаммов.

А ещё ведь коллекции!.. Профессор Павел Антонович Герасимов и его пушкинская лаборатория — о ней я помнил только то, что войну она пережила с огромными потерями, часть погибла при эвакуации, часть просто осталась под немцами и сгинула, профессор же…

Он не успел уехать, оказался в оккупации и умер от голода в первую же военную зиму.

Да, от голода умирали не только в кольце, умирали и в пригородах, куда пришёл враг, пришёл и занялся любимым своим делом — убивать.

Герасимовскую коллекцию надо перевезти заранее, доставить сюда, в Ленинград, пока дороги ещё открыты.

А Шарков мне это специально запретил. Ха! Это мы ещё посмотрим. Как можно скорее выбить туда командировку, и транспорт.

Кстати, на днях, не помню точно когда, но до конца июня должны ввести трудовую повинность. Начинается строительство Лужского рубежа, людей будут забирать отовсюду — а мне нужны кадры. Александр Шереметьев с лопатой, увы, принесёт куда меньше пользы, чем Александр Шереметьев в лаборатории.

И — самое главное — дрожжевые штаммы. Немедленно в работу, никаких долгих согласований, многомесячных обсуждений и прочей чепухи. Завтра же начинаем собирать установку, Ал-Эн… его мы убедим. Рационализаторство, стахановский подход, на ударной трудовой вахте и так далее. Это и для парткома подойдёт, кстати.

Соберём из того, что есть, хоть бы и из старого, чего не будет — выменяем. Главное, чтобы машинка заработала, пусть даже мелкая, пусть давать она будет поначалу десятки, хорошо если сотни грамм. Аргументы у меня готовы — «Красной Армии требуются пищевые концентраты, добавки с высоким содержанием белка, лечебное питание для госпиталей» и так далее.

Никто в эти июньские дни ещё и не думает о блокаде, поэтому не нужно никого убеждать в том, во что всё равно никто не поверит, предлагать нужно то, что выглядит полезным уже сегодня.

Не в силах уснуть, я крутился с боку на бок. Чёрт, всё опять упиралось в одно и то же — бумаги, подписи, согласования, каждый начальник отвечает только за свой участок и без приказа даже на толчок не сядет.

И ведь нельзя сказать, что все они так уж неправы — если в государстве все кто в лес, кто по дрова, если каждый в свою сторону тянет, так это никакой общественный строй не выдержит, даже самый передовой.

Однако война всегда быстрее любых бумажек, заседаний и резолюций, а голод ещё быстрее, чем даже война.

Я встал, зажёг лампу, взял тетрадь. Начал записывать всё подряд, приводя мысли в порядок. Строчки бежали по бумаге, выстраивались почётным караулом череды восклицательных знаков.

'Записка Шаркову — выбить ресурсы на постройку первой установки полного цикла. Запустить переделку одного автоклава. Наряд!..

Командировка в Пушкин — добыть грузовик, вывезти коллекцию и старого профессора с семьёй — жилплощадь!..

Рассев штаммов, проверить чистоту. Культуральные среды!..

Н2SO4 — сырьё!.. Проверить запасы.

Письмо в горком?.. (много вопросительных знаков)'

Скрипнула дверь, появился отец.

— Ты чего не спишь, полуночничаешь? Город спасать задумал?

Он спросил это как бы в шутку, но я ответил совершенно серьёзно.

— Да.