Глава 6

Институт я покинул уже под вечер. Дел было невпроворот — запасы, запасы, запасы, где брать зимой топливо, что у нас с котлами, подойдут ли для торфа — нет, не подойдут, нужны переделки; берём на карандаш, составляем списки…

В кармане лежали сложенный лист с первыми пометками по культурам, список для завтрашней записки Шаркову и главное — понимание, что автоклавы пока стоят.

Именно пока.

Сальников затаился, Савченко прикрылся резолюцией, Лебедев теперь тоже был втянут в дело. Значит, следующий удар придёт не сразу. Этим и надо было пользоваться. До завтра мне требовалось решить три вещи: дом, запасы и убежище. Институт без тыла долго не вытянуть.

Солнце ещё стояло высоко, вечер выдался тёплый, по-летнему долгий — белые ночи, — так что, выйдя на Пудожскую, я невольно задержался на тротуаре.

Тот же город, что встретил меня утром, те же угрюмоватые дома, но всё уже совсем другое.

На противоположной стороне улицы мальчишки азартно гоняли тряпичный мяч, другая компания сосредоточенно стругала какие-то палки, явно готовясь затеять нешуточную по их меркам битву. Женщина развешивала во дворе бельё, возле колонки вполголоса переговаривались соседки, пришедшие с вёдрами. Из открытого окна доносилось радио — негромко играла музыка, словно вчерашнее воскресенье ещё не закончилось, а люди там, в квартире, точно пытались отгородиться от страшных новостей.

На Большом проспекте перемены становились куда заметнее — плотно обступили киоск Союзпечати, мелькают в руках вечерние газеты, кто-то, похоже, вслух читает остальным последние сводки, и люди молча слушают.

На другой стороне проспекта — длинная очередь у дверей сберкассы, ещё один живой хвост возле гастронома; в руках у людей авоськи, матерчатые сумки, иногда даже наволочки.

Паники нет, но тревога ощутима, она словно песок в глазах, не даёт ни мига покоя.

Люди подчистят магазины, а следовательно, нужно, чтобы институт успел запасти как можно больше необходимого, вплоть до мелочей, того, что можно сейчас выписать с централизованных складов, — у нас целее будет. Город будут бомбить, но неприметное здание на самом краю Петроградской стороны целью вряд ли окажется — в моём времени оно успешно пережило блокаду.

До трамвая я не пошёл — свернул к хозяйственному. Там тоже стояли люди, но очередь была ещё терпимая. Все рвались за крупой и сахаром, а здесь пока брали в основном керосин, мыло и спички.

Я взял хозяйственное мыло, спички, свечи, моток бечёвки, пачку иголок, грубые мешки, сколько отпустили. На керосин продавщица только развела руками.

— Керосин утром был. Теперь завтра, если привезут.

— Тогда запишите, что нужен.

Она посмотрела на меня так, будто я попросил записать меня в наркомы.

— Молодой человек, у меня тут не контора заказов.

Я не ответил, потому что у гастронома вдруг заметил знакомую спину. Капитон Иванович стоял в очереди, прижимая к боку матерчатую сумку. Из неё торчал угол бумажного пакета с сахаром.

Он тоже меня заметил и мгновенно сделал вид, что рассматривает вывеску.

Я подошёл ближе.

— Запас карман не тянет, Капитон Иванович?

Он вздрогнул, обернулся и тут же натянул свою служебную улыбку.

— Александр Сергеевич! И тут вы. Прямо вездесущий молодой человек.

— Учусь у вас.

— Семья, знаете ли, — сказал он с лёгкой обидой. — Детишки. Да время нынче тревожное.

— Вот именно, Капитон Иванович. Время тревожное. Отрадно, что мы с вами оба умеем думать о завтрашнем дне.

Капитон Иваныч отвернулся первым.

Перед самой дверью гастронома началась давка. К прилавку без очереди протискивался крепкий мужик в кожаной тужурке. За ним мальчишка лет пятнадцати тянул второй мешок. Продавщица за прилавком смотрела в сторону слишком старательно.

— Марья, давай быстрее, — бросил мужик. — Мне ещё в одно место успеть надо.

В очереди заворчали, но пока тихо. Каждый боялся потерять своё место больше, чем отстоять справедливость.

Я поставил свою сумку у ноги и сказал достаточно громко:

— Товарищ, вы это для семьи берёте или лавочку открываете?

Мужик медленно повернулся, смерил меня взглядом.

— А тебе-то какое дело?

— Ты уже третий раз к прилавку подходишь. Люди всё видят. Сейчас милиционера позовём и вместе посчитаем, сколько у тебя выходит в одни руки.

Продавщица побледнела после этих слов.

— Молодой человек, не задерживайте очередь…

— Я как раз за очередь, — возразил я. — Пусть берёт по норме, как все.

Мужик, видимо, счёл, что со мной можно играючи решить вопрос, и подошёл ближе, вызывающе расправив плечи.

— Смелый? — он сплюнул под ноги и уставился на меня.

— На тебя хватит, — я не отвёл взгляд.

Я заметил, как он сжал кулаки. Хотел напугать или действительно собирался бить? Чёрт его знает, но я перенёс вес на заднюю ногу, готовясь встретить выпад. Нога чуть дрогнула, болезнь будь она неладна, но стойку я удержал.

В этот миг сзади вдруг поддержали:

— Верно говорит! Я его уже видел!

— И я видела, — подхватила женщина с авоськой. — Он утром сахар брал!

Мужик оглядел очередь, продавщицу, быстро прикидывая возможное развитие ситуации. Понял, что малой кровью решить вопрос уже не получится, зло выдернул у мальчишки мешок и процедил:

— Подавитесь.

— Не подавимся, — сказал я. — По очереди купим.

Он ушёл, не оборачиваясь. Капитон Иванович смотрел на меня из середины очереди с очень сложным выражением лица.

— Видите, Капитон Иванович, — негромко сказал я ему, проходя мимо. — Запас запасу рознь. Одно дело семью кормить. Другое — на беде торговать.

Он ничего не ответил.

Я двинулся на остановку и дождался двенадцатого трамвая. Вагоны шли переполненные, однако привычной утренней суеты не чувствовалось, хотя народ не молчал.

— Наши их быстро остановят, — уверенно говорил пожилой мужчина в полувоенном френче. — Остановят и назад погонят!.. Видать, немец уже Первую мировую позабыл!..

— Конечно, остановят, — соглашалась женщина рядом. — Остановят и погонят!.. Куда там германцу против Красной Армии…

— До осени дома наши будут, — добавил кто-то из глубины вагона.

Я отвернулся к окну; хотелось сказать, что уже 12-го июля немец достигнет Лужского рубежа, а через два с половиной месяца город окажется в кольце и многие из обсуждающих будущую победу не доживут до следующей весны.

Но это если я ничего не сделаю. А я сделаю, я должен!..

Трамвай громыхал по проспекту, привычно позвякивая на стрелках, за окнами проплывали дома, витрины, скверы — Ленинград жил, не так, как вчера, но всё ещё жил, а не умирал, стиснутый костлявой дланью голода.

На Невском — то есть, простите, проспекте 25 Октября — стало люднее. Здесь война пока ощущалась меньше всего. Работали магазины, спешили прохожие, возле киоска с мороженым стояла очередь из ребятни, будто и не прозвучало вчера по радио страшное слово — война.

Возле кинотеатра красовались большие афиши — «Семья Оппенгейм», рядом — «Профессор Мамлок». Антифашистские фильмы-предупреждения, трагически опоздавшие.

Интересно, подумал я, сколько людей, выходя после сеанса, впервые поймут, что происходит по ту сторону границы? Или всё ещё будут думать, что на экране нарочно сгущают краски?

Трамвай снова тронулся.

Дальше очередей становилось больше, и становились они длиннее. Я помнил конец восьмидесятых в Ленинграде и враз ощутил знакомое — тревога витала тут в воздухе, возле самых дверей сбивались плотные толпы, люди тянули шеи, пытаясь понять, что там творится; те, кому уже удалось «отовариться», пробивались через плотные ряды, прижимая к себе покупки.

Запасы, опять они. Запасать нужно поистине всё, вплоть до хозяйственных мелочей — чтобы потом, зимой, не оказаться в ситуации «потому что в кузнице не было гвоздя».

Гвозди, кстати, тоже нужны.

Наверное, проще сказать, что может оказаться ненужным, — нет, наверное, такого не окажется вообще.

Что-то послужит топливом для буржуек, из чего-то, считавшегося «несъедобным», вроде обойного клея, сварят суп.

Наверное, именно от этого узнавания, от того, что я сам стоял в подобных «хвостах», сердце вдруг болезненно сжалось.

Я слишком хорошо знал, что совсем скоро исчезнет не почти всё, а вообще всё, не станет запаха свежего хлеба, затихнут дворы, опустеют скамейки, перестанут играть дети.

И только санки будут скрипеть, скрипеть, скрипеть по снегу, увозя к братским могилам завёрнутое в простыни тело. И, значит, мой долг — сделать так, чтобы саночек этих стало как можно меньше. И я знаю как.

И хватит думать сейчас об ужасах декабря; если зациклиться на них, можно не успеть сделать то, что необходимо уже в июне.

А июнь ещё продолжался, и время у меня пока ещё оставалось. Немного, но оставалось.

Трамвай остановился возле Екатерининского сада. Я быстро прошёл по Толмачёва, свернул к своему дому. Память привычно меняла Караванную и Итальянскую на памятные ещё с советского моего детства названия.

Небольшой наш двор со старым тополем встретил всегдашней суетой. Девчонки прыгали через скакалку, мальчишки стайкой воробьёв сидели на спинке скамейки. Дворник дядя Паша тащил к сараю охапку только что наколотых дров.

— Сашка! — крикнул один из мальчишек. — А правда война?

— Правда.

— А немцы сюда придут?

Дворник Паша остановился с охапкой и тоже посмотрел на меня. Девчонки перестали прыгать.

— Сюда — нет, — заверил я. — Если взрослые будут делать что положено.

— А что положено? — спросил дворник.

— Для начала — убежище открыть и проверить.

Дядя Паша хмыкнул.

— Так оно заперто. Ключ у Ивана Степановича. Замок, небось, с прошлого года не трогали.

Вот и первая домашняя задача сама нашла меня. И потому я сперва свернул к нашему полуподвалу, с аккуратной табличкой «Бомбоубежище»; чуть ниже красовался тяжеленный амбарный замок.

Я на всякий случай подёргал дверь — нет, заперто, замок не для вида.

Вот и всё убежище — при воздушной тревоге жильцы будут стоять вокруг этой двери и ждать человека с ключом, теоретически — домоуправа, если он вообще окажется тут, если его найдут.

Я вернулся во двор; молодой Сашка Шереметьев, похоже, этими вещами не интересовался, квартирные вопросы решала мама.

Три старушки устроились на лавочке подле тополя, глядели на меня с интересом — мол, чего это ты по подвалам рыскаешь?

— Бабушки, а где управдом живёт?

— Домоуправ? — переспросила одна. — Иван Степанович? А ты, милок, что ж, не знаешь, что ли?..

— Так это ж Сашок из восемнадцатой, Матвеевна! — вступила другая. — Молодо-зелено, он Ивана Степановича и не знает. Ступай, дорогой, вторая парадная, третий этаж, квартира двадцать семь.

— Спасибо.

— А чего случилось-то? — спросила третья. — Тревога будет?

— Лучше проверить до тревоги, бабушка. После поздно окажется.

Через минуту я уже проворачивал «бабочку» механического звонка в середине двери.

Отворили мне не сразу; на пороге возник плотный мужичок лет пятидесяти в майке и домашних брюках.

— Чего? — осведомился он неласково.

— Добрый вечер. Шереметьев. Из восемнадцатой квартиры.

— Ну?

— Ключ от убежища нужен.

Он удивлённо моргнул.

— Зачем? — Домоуправ посмотрел так, словно я только что попросил у него ключ от Смольного.

— Как «зачем», Иван Степанович?.. Проверить всё надо.

— А вы, простите, кто такой? Что Шереметьев и что из восемнадцатой — это я знаю и так. Мандат у вас есть на проверку? Вы кто вообще сами будете? Из органов? Военный?

Я сощурился. Они ещё просто не понимают и не хотят верить. Точно так же, как Сальников, как Савченко…

— При первой тревоге жильцы сбегут вниз и уткнутся в запертую дверь. Пока вас найдут, пока вы оденетесь и спуститесь, лестница уже будет забита людьми. Если кто-то пострадает из-за замка, спрашивать будут не с райкома. С вас. Читали, как германцы Лондон бомбили? Сколько людей погибло?

— Молодой человек… тревоги же нет.

— Пока нет, — перебил я.

— Вот когда объявят…

— Тогда уже поздно будет ключи искать. То, что МПВО разворачивают, вы не слыхали?

Иван Степанович нахмурился.

— До меня ничего не доводили. А ключ мне хранить велено.

— Правильно велено. Вот и откройте.

— Да с чего ради⁈ Нечего туда без надобности лазать! Вот будет указание из райисполкома или из райкома — тогда и сделаем, а сейчас нечего, не мешайте работать, товарищ.

Судя по всему, работал Иван Степанович в данный момент исключительно за обеденным столом.

Он потянул дверь на себя, явно собираясь закончить разговор.

Я поставил ботинок на порог.

— Мы не договорили, Иван Степанович.

Домоуправ медленно опустил взгляд на мой ботинок.

— Ногу уберите.

— Уберу, когда вы возьмёте ключ. Если сегодня ночью тревога?

— Ну…

— Повторяю — пока вас найдут, пока вы оденетесь, пока спуститесь…

Он уже начал сердиться.

— Да чего вы меня учите, Шереметьев?

— Не учу, Иван Степанович, а предлагаю представить. Указания, они когда ещё придут!.. Давайте сейчас проверим.

Домоуправ почесал затылок.

— Ключ-то… искать надо.

— Так ищите!..

Минут пять он гремел чем-то в ящиках комода, потом ушёл в кладовку, вернулся с тяжёлой связкой.

— Этот, кажется.

— Фонарик есть?

Управдом тяжело вздохнул и извлёк из того же ящика плоский электрический фонарик.

Мы молча спустились во двор; замок открылся далеко не сразу.

— Смазать надо, — сказал я. В ответ услыхал только сердитое фырканье.

Наконец дверь с протяжным скрипом распахнулась, изнутри пахнуло сыростью. Щелчок выключателя, ещё один — ничего.

— Света нет, дверь заперта…

В свете фонаря я увидал несколько деревянных лавок, пару больших бочек в углу. А, ещё пожарный щит на стене — почему-то в подвале, хотя место ему на чердаке. Когда посыплются зажигалки, нужен будет песок.

— Видите? — сказал управдом. — Всё, как положено. Даже параша, прости Господи, в наличии.

— А бочки — пустые? А известь — имеется? Вон, смотрите, на параше прямо написано — «после употребления засыпать хлорной известью»?

Извести не сыскалось.

— В общем, Иван Степанович, пока к вам и в самом деле не пришли — да не из райкома, а из совсем другой организации — давайте недостающее по описи доставьте, воды свежей залейте, электричество почините, замок смажьте.

Управдом задумался по-настоящему.

— И то верно…

— И ключ теперь дома держать нельзя, — продолжил я. — Хотя бы один запасной должен быть у дежурного в правлении или у старшего по парадной. При тревоге люди не должны ждать, пока вас разбудят, вы штаны найдёте и вниз спуститесь.

Мы снова закрыли дверь, и Иван Степанович покосился на замок, быстро облизал губы. Понял наконец, чем грозит бездействие.

— Ладно. Сегодня вечером соберу старших по квартирам. И тебя, Шереметьев, тоже позову, — буркнул он. — Раз уж начал командовать, будешь помогать по этому твоему МПВО.

— Заместителем?

— Ишь ты… Ладно, заместителем. Только отвечать тоже будешь!

— И список жильцов составьте. Отдельно дети, старики, больные. Кто где живёт, кто кого выводит при тревоге.

— Да ты мне весь вечер расписал… — вздохнул управдом.

— Зато потом скажете, что сами заранее порядок навели.

Иван Степанович, понурившись, потащился к себе.

Домой я поднялся уже с сумкой, которая неприятно оттягивала плечо. Мыло, спички, свечи, бечёвка, иголки, мешки… Настоящая война вообще слишком часто держится на том, нашёлся ли у кого-нибудь сухой коробок спичек.

Из кухни пахнуло жареным луком и гречневой кашей. Ого, пируем.

Вдоль стены в коридоре стояли мешки и свёртки. Не столько, сколько я велел утром, но больше, чем можно было ожидать после отцовского «я в доме хозяин».

Мама вышла из кухни, вытирая руки о передник.

— Саша? Наконец-то. Мы уж думали, опять в институте ночевать останешься.

Отец сидел за столом мрачный, в рабочей рубахе, с ложкой в руке. Вид у него был, мягко скажем, недружелюбный.

— Купили? — спросил я.

— Купили, — сказала мама.

— Не всё, — буркнул отец. — И правильно. Нечего дом в лавку превращать.

Лиза выглянула из комнаты.

— А тушёнку мама всё равно взяла. И сахар. А карамельки я сама купила. На свои!

Отец медленно повернул голову.

— Какую ещё тушёнку?

Мама всплеснула руками.

— Лиза!

— Что? Ты же сказала папе потом сказать.

Ответа не последовало. Я поставил свою сумку на пол.

— Вот моё. Мыло, спички, свечи. Керосина, правда, не достал. Завтра утром попробую.

Отец всё так же раздражённо посмотрел на сумку, перевёл взгляд на мешки у стены.

— Значит, вы тут без меня уже всё решили?

— Нет, — сказала мама устало. — Я весь день с тобой спорила. Потом увидела очередь и решила, что пусть лучше ты вечером рассердишься, чем Лиза зимой голодная сидит.

Отец стукнул ложкой о тарелку.

— Да что вы заладили — зимой, зимой! Война второй день идёт, а вы уже как мешочники. Люди же смотрят. Стыдно.

— Стыдно должно быть тем, кто берёт третий мешок через знакомую продавщицу, чтобы потом втридорога продать, — возразил я. — Я сегодня такого видел. И остановил.

Отец поднял глаза.

— Остановил? Ты?

— Да. Потому что запас для семьи и спекуляция — разные вещи. Мы не украли ни у кого и без очереди не лезли. Последнее у ребёнка не отняли. Купили на свои деньги то, что разрешено купить.

— Всё равно неловко, — прошептала мама.

— Неловко будет соль у соседей просить, когда её нигде не останется, — ответил я.

Отец долго молчал. Переваривал новую реальность. Я понимал каково ему сейчас — привычка хозяина дома, рабочая гордость, вера в порядок переросли в нормальную мужскую злость на то, что девятнадцатилетний сын вдруг начал командовать.

— Ты утром совсем другим голосом говорил, Саша. Будто не сын, а начальник.

— Плохо говорил, — признал я. — Торопился. Но по сути был прав.

— Ишь ты, — хмыкнул отец. — Ещё и признаёт.

Лиза осторожно подняла руку.

— А карамельки тоже считать запасом?

Мы с отцом переглянулись. Он первым фыркнул. Потом уже я не выдержал и усмехнулся.

Отец снова посмотрел на мешки у стены и тяжело вздохнул.

— Ладно. Продукты так продукты. Но чтобы без этого твоего… панического уклона. И сумку эту дурацкую я собрал только потому, что мать попросила. Документы, вода, сухари. Стоит вон в коридоре. Пусть стоит. Только не надо делать вид, будто завтра немец уже в небе над Ленинградом будет.

— Не завтра, — поправил я.

— Да и вообще не будет, — отрезал отец. — Ночью уже была тревога. Ну повыли сирены, люди постояли, потом разошлись. Ни одной бомбы. Повоюют где-нибудь у границы, получат по зубам, и всё закончится. А ты уже всех в подвал загоняешь.

Я хотел ответить, но не успел.

Где-то далеко, словно за несколькими кварталами, протяжно завыла сирена.

Сначала тихо, но уже через мгновение вой усилился.

Потом громче, воем заполняя комнату.

Мать побледнела. Лиза перестала жевать карамельку. Отец медленно повернул голову к окну.

Сирена воздушной тревоги снова выла над Ленинградом.