Глава 13

27 июня 1941 года

На следующий день обнародовали приказ об эвакуации института. Основная масса сотрудников — в Свердловск. Небольшая группа — в Челябинск. Эвакуировались с семьями; времени на сборы давали всего ничего.

Обстановка на работе мгновенно изменилась — буквально на глазах.

Ещё неделю назад тут кипела работа, сотрудники спешили по коридорам с бумагами или колбами, хлопали двери лабораторий, где-то грузили автоклавы, где-то проверяли гидролизат, где-то оценивали выход спирта, на сколько процентов удалось его поднять; обсуждали новые штаммы, усовершенствования оборудования, стойкость футеровки — то есть антикислотного покрытия внутри агрегатов.

А теперь всё это напрочь исчезло.

Стояли вдоль стен длинные деревянные ящики, куда торопливо упаковывалось самое ценное оборудование, на полу белела стружка, валялись обрывки серой упаковочной бумаги, куски бечевы; лязгал металл, отвинчивались гайки, то, что можно было снять — снималось.

Но, конечно, вывезти удалось бы далеко не всё. Тяжёлое оборудование оставалось — те же автоклавы, дрожжевые чаны, сепараторы.

И там, где остальные видели беду и разорение, я видел возможности.

Во-первых, освобождается оборудование. Всё вывезти невозможно — значит, моя производственная база существенно увеличится.

Во-вторых, сырьё — уголь, древесина, кислота и прочее. Их тоже никуда не повезут.

В-третьих, меньше станет лишних согласований: часть начальства уедет, часть будет занята эвакуацией, и любое дело можно будет двигать быстрее, если брать ответственность на себя.

Разговоры в институте тоже изменились.

Никто уже не обсуждал технологические режимы. Говорили совсем о другом — дадут ли в Свердловске квартиры, будет ли работа для домочадцев, сколько займёт дорога, как бы не потерялось в дороге уникальное оборудование…

И, конечно, оставался немой вопрос — когда назад? Когда домой?

Я впервые видел настоящую эвакуацию, не в кинохронике и не на пожелтевших фотографиях.

Это совсем не походило на бегство, никто не кричал, не суетился, не хватался за голову, наоборот — работали размеренно, почти буднично. Тщательно упаковывали микроскопы, заполняли описи, крепко заколачивали крышки ящиков.

Мы с Катей собрали целый ящик лабораторных журналов для Лебедева. Сама Катя кусала губы, краснела и почти не поднимала на меня глаз.

— Кать, что случилось? Ты сама не своя? Это из-за трудовой повинности или —

— Из-за эвакуации, — шепнула она, по-прежнему не поднимая глаз.

— А что ж тут такого? На Урале нужны заводы, нужны специалисты. Ничего удивительного.

— Нет… я ехать не хочу, а придётся…

— Почему придётся?

— Семья, родители старенькие, брат болеет… а тут говорят, что окопы уже на Луге копают. Что будет, если немцы сюда придут?

— Сюда, в город? Не должны дойти. Ленинград не тот город, который можно взять с ходу.

— Откуда ты знаешь?..

Знала б ты, Катя, откуда я знаю…

— Ленинград не сдадут, немцу здесь не бывать, — сказал я со всей убеждённостью на какую был способен. — Но ты, Катя, и в самом деле уезжай. Алексею Николаевичу помощь там нужна будет, на голом месте всё налаживать.

— А ты, Саша?

— Я тут нужнее, — сказал я и принялся забивать последний гвоздь в крышку ящика с журналами и протоколами.

…Митингов и собраний больше не устраивали. Просто на доске приказов, рядом с объявлением об эвакуации, появился ещё один — что создавалась группа под руководством Шаркова, остающаяся в городе. Список приводился и меня в нём не было.

Размышлял я недолго.

Шаркова я нашёл в малой аппаратной, где он вместе с механиком осматривал уже снятое оборудование. Сняли один из меньших дрожжевых чанов, установленный совсем недавно; на столе ещё лежали гаечные ключи и ветошь, какие-то медные прокладки; я заметил, что два других ферментёра, более старые, оставались.

— Василий Иванович, — без предисловий начал я с порога. — Меня нет в списке. В списке вашей группы, которая остаётся в городе.

Шарков поднял глаза.

— Знаю, товарищ Шереметьев.

— Очень вас прошу, внесите меня, пожалуйста. Я должен оставаться здесь.

Василий Иванович снял очки, медленно протёр стёкла платком, тяжело вздохнул.

— Александр Сергеевич, в группу уже вошли специалисты, которые необходимы для работ в городе. Технологи, механики, аппаратчики, лаборанты с опытом, научные сотрудники, работающие с дрожжевыми штаммами. Лишних людей я брать не могу, руки и головы нужны будут и на Урале.

— Я не лишний, — возразил я.

— Это пока не вам решать, — сказал Шарков без раздражения, но твёрдо.

— Василий Иванович, я умею работать с культурами. Автоклавы знаю, линию выращивания дрожжей знаю, спиртовое сбраживание, гидролизат—

— В Свердловске это всё тоже понадобится, — перебил он. — И даже больше, чем здесь. Основная работа института переносится туда. Ваша лаборатория едет, Лебедев едет, вы должны быть с ним. Именно потому, что у вас хорошие руки. Алексею Николаевичу вы очень понадобитесь. Задание Родины важное и ответственное, поэтому —

— Василий Иванович… разрешите попробовать вас убедить.

Он удивлённо взглянул на меня.

— Убедить в чём? Товарищ Шереметьев, поименный состав группы утверждён приказом директора —

— Убедить в том, что мне нужно остаться не из-за красивого желания, товарищ заместитель директора по науке. Дайте мне двое суток и один старый ферментер. Если я не покажу рост культуры на низкоочищенном гидролизате — поеду в Свердловск с Алексеем Николаевичем. Если покажу — вы оставите в Ленинграде уже не младшего лаборанта, а готовый участок работ.

Шарков поморщился, но уже не так раздражённо, как прежде. На этот раз он задумался.

— Если бы речь шла только о работе, я бы задумался. Но речь идет о приказе, людях и ответственности. Мне нужен не талантливый младший лаборант, а человек, которого завтра можно поставить старшим участка и не проверять каждый час. Понимаю и ценю ваше желание работать. И ваши идеи тоже ценю, не думайте. Но людей мне разрешили оставить немного, а задачи стоят такие, что каждый человек на счету.

— Так Василий Иванович, ведь именно поэтому —

— Дослушайте, пожалуйста, — вздохнул Шарков. — Мне потребуются специалисты, которые не просто завтра смогут самостоятельно к аппарату встать, но которые и трёх других заменить смогут, смежных специальностей, люди с большим производственным опытом. Вы же, простите, месяц назад из техникума пришли.

— Василий Иванович, но вы же сами поручили мне —

— Поручил. И вы справляетесь — поэтому и говорю с вами прямо, стараюсь убедить, а не просто сослаться на приказ руководства. Поверьте, на Урале вы будете нужнее. В общем, Саша, я понимаю ваш энтузиазм, но, право же, не надо красивых слов. Мы не на митинге. У нас есть приказ об эвакуации, есть согласованные списки, есть ответственность за людей и оборудование. Простите, Александр, но самовольничать здесь я вам уже не позволю.

Я уже открыл рот, но в коридоре быстро застучали шаги — Клавдия, секретарша директора.

— Василий Иванович! Вас срочно просят, на совещание, сейчас же. Телефонограмма… — она осеклась.

Шарков коротко вздохнул, убрал очки в футляр.

— Разговор окончен, — сказал он мне. — Соответственно, считайте себя сотрудником эвакуируемой части института.

Он вышел вслед за секретаршей. Я остался посреди аппаратной, чувствуя, как во мне поднимается глухая злость.

Нет, на Шаркова, на Василия Ивановича я не сердился. Ему дали возможность оставить в Ленинграде несколько десятков человек, и на каждое место он должен был выбрать лучшего. Зачем ему девятнадцатилетний младший лаборант, месяц назад окончивший техникум, если вместо меня можно оставить инженера, механика или опытного культуральщика?

Однако в июне сорок первого привычные правила уже не работали, и довоенная логика почти ничего не стоила.

— Разговор не закончен, Василий Иванович, — негромко сказал я про себя, выходя в коридор.

— Александр Сергеевич, можно вас на минутку?

Голос я узнал сразу. Чуть глухой, спокойный, уверенный.

Старший лейтенант госбезопасности Клим Петельников стоял возле окна, всё в том же неприметном тёмно-сером костюме.

— Клим Андреевич, — я протянул руку. Это обезоруживает и да — Петельников удивлённо поднял брови.

— Помните меня, выходит?

— Трудно забыть, товарищ старший лейтенант.

— Приятно слышать; и хорошо, что «гражданином начальником» не величаете.

По лицу его нельзя было понять, шутит он или нет.

— А я ведь обещал, что мы ещё побеседуем, — он слегка усмехнулся.

— Помню, товарищ Петельников.

— Вот и хорошо. Пройдёмте.

— Куда? У меня дел полно, Клим Андреевич.

— Мой кабинет тут рядом, — мы прошли по коридору, Петельников отпер неприметную, ничем не отличавшуюся от других дверь.

Портрет Сталина на стене, шкаф с плотно закрытыми створками, большой сейф, просторный стол под сукном. На столе ничего, кроме пары телефонов да графина с водой. Клим пропустил меня вперёд, закрыл дверь.

— Садитесь, Александр Сергеевич.

Я сел; стул оказался самым обычным, не привинченным к полу, как частенько показывали в кино.

Сам он устроился напротив, раскрыл папку.

— Итак, — произнёс Клим. — Вы собираетесь оставаться в Ленинграде, насколько я понимаю?

— Совершенно точно, товарищ Петельников, собираюсь.

— Остаётесь, хотя институт эвакуируется?

— Не весь, — спокойно заметил я. — Группа Василия Ивановича Шаркова остаётся.

— И что же, вы включены в группу товарища Шаркова? — он усмехался. — Насколько я понимаю, нет?

— Пока нет, — я глядел ему прямо в глаза.

— Пока?

— Я разговаривал с Василием Ивановичем.

— Я в курсе, — объявил Петельников. — И что же он вам объявил? Каково его решение?

Я помедлил, но врать смысла не имело. Уж коль Петельников подстерёг меня здесь, значит, знал.

— Василий Иванович пока что не включил меня в списки.

— То есть отказал. Понятно, — Клим откинулся на спинку стула. — Значит, институт вам говорит — эвакуируйтесь, руководитель группы, остающейся в Ленинграде, брать вас не считает нужным, но вы всё равно собираетесь… что?

— Я попытаюсь убедить Василия Ивановича, — сказал я без малейшей запинки.

— А если не убедите?

— Буду думать дальше, — я пожал плечами. — Товарищ Шарков сейчас очень занят. У него не было возможности как следует обдумать мои слова.

— Вот как, «не было возможности»? — Клим наблюдал за мной с явным интересом.

— Помнится, в прошлый раз мы с вами говорили о самодеятельности, не так ли?.. И я даже позволил себе дать вам совет.

— Я всё помню, товарищ старший лейтенант, что все предложения должны идти через директора и письменно.

— Тогда почему же вы моим советом не воспользовались, уж коль всё так хорошо помните?

— Воспользовался, — спокойно сказал я.

Клим слегка приподнял бровь.

— Поясните, товарищ Шереметьев.

— Я подал докладную товарищу Шаркову. Все свои работы я веду с его ведома и согласия.

— Какие именно работы?

— По пищевым дрожжам. Культивирование и производство дрожжевой биомассы в условиях военного времени, при возможной нехватке тех или иных ресурсов.

— И только?

Теперь уже я поднял бровь.

— Что значит «и только», товарищ Петельников?

— То и значит. Давайте попробуем ещё раз, вместе. Итак, какую работу вы ведёте?

— Получение биомассы пищевых дрожжей на древесном гидролизате низкой очистки.

— Кто участвует?

Вот оно; в прошлый раз его интересовал я, а теперь уже — и люди вокруг меня.

— Я работаю один. Никаких людей в моё подчинение никто не передавал.

— Один? И вам никто не помогал? Как насчёт Елены Крыловой, нашего секретаря комитета комсомола?

— Она выполнила свои должностные обязанности хранителя коллекции штаммов, указав мне на нужный, больше ничего.

— Так-так… — с неопределённым выражением сказал Клим. — Значит, Крылова… — и он записал её фамилию крупными буквами, так, чтобы я видел. — А как насчёт мастера Ступина?

— Мастер Ступин производил работы на уже списанном оборудовании. Наша цель была — поставить аппарат в строй.

— Поставить в строй, так-так…

На бумаге появилось крупно «Ступин» чуть пониже «Крыловой».

— И это всё?

— Всё, товарищ Петельников.

— Александр Сергеевич, — Клим покачал головой. — Ну зачем вам это? Я же чётко спросил — кто ещё? Кто вчера приходил на вашу… сходку?

— Мы заказывали для всех пропуска, — спокойно сказал я. — Все бумаги имеются в отделе кадров.

— Я спросил: кто ещё? — отчеканил Петельников.

Я почувствовал, как внутри всё напряглось. Климу было важно, чтобы я проговорил это вслух, при нём и под запись. Значит, и отвечать следовало так, чтобы запись легла правильно.

— Фамилии есть в пропусках, товарищ старший лейтенант. Их никто не скрывает. Но сразу уточню, что инициатор здесь я. Докладная моя. Оборудование поднимал тоже я. Вот только люди приходили не на сходку, а на производственное обсуждение под конкретную задачу — сырьё, культура, аппараты, развёртывание работ на других участках. Ответственность полностью моя. Хотите записывать — пожалуйста, только пишите мою фамилию первой и крупнее остальных.

Клим несколько секунд смотрел на меня, потом медленно опустил карандаш к бумаге.

— Я всё же просил бы перечислить.

— Перечислю, — заверил я. — С должностями и задачами. Чтобы не было лишней художественности в протоколе.

Я начал перечислять, Клим молча записывал.

— Значит, за эти дни вы успели связаться с сотрудниками нескольких предприятий и учреждений?

— Мы собирали специалистов, — ответил я. — Смежников. Тех, кто может развернуть, если понадобится, эти работы и на других участках.

— Кто вам это поручил?

— Никто. А разве всё должно делать только и исключительно по приказу?.. Инициатива не допускается?

— Понятно, — многозначительно уронил Клим.

Вот теперь это его «понятно» мне категорически не понравилось.

— Вы остановили демонтаж автоклавов, — начал вдруг перечислять он. — Внезапно занялись пищевыми дрожжами, хотя они не по профилю вашей основной работы. Собрали людей из нескольких организаций. А теперь отказываетесь эвакуироваться!.. Что я должен обо всём этом думать, Александр Сергеевич?

Ха, решил обложить красными флажками, как волка. Не знает, с кем связался.

— Во-первых, Клим Андреевич, я не отказываюсь, я всего лишь стараюсь доказать товарищу Шаркову, что смогу принести здесь больше пользы. Во-вторых, как учит нас товарищ Сталин и партия, инициатива должна исходить не только сверху, от начальства, но и снизу. Поэтому —

— Александр Сергеевич, — Петельников впервые за весь разговор слегка повысил голос; совсем немного, но повысил. — Не надо играть словами, прошу вас; честное слово, мне это неинтересно.

Я пожал плечами и умолк; закинул ногу на ногу, слегка покачивая носком ботинка.

Клим тоже молчал несколько секунд.

— Двадцать третьего июня, — продолжил он прежним спокойным голосом, — вы объясняли мне, почему необходимо сохранить оборудование. Я счёл ваши доводы разумными.

Вот это оказалось неожиданно. И тут я наконец понял, что лейтенант не просто искал к чему прицепиться. Он явно проверял, есть ли за моими действиями система. Значит, разговор ещё можно было повернуть в нужное русло…

— Благодарю вас, товарищ Петельников.

— Не за что; я ведь одолжения вам не делаю. Доводы либо разумны, либо нет, и именно это — их разумность — я и оцениваю.

Он сцепил руки, подался вперёд, вперяя в меня внимательный взгляд.

— Но с тех пор прошло четыре дня, и за эти четыре дня вы успели сделать удивительно много.

Я слегка развёл руками и ничего не сказал.

— Поэтому я снова задам вам вопрос, Александр Сергеевич. Только на этот раз хочу получить настоящий, искренний ответ. Ответ комсомольца.

— В чём же ваш вопрос, Клим Андреевич?

— Откуда вы знаете, что надо делать? Почему вы с первого дня войны действуете так, будто заранее точно представляете, что именно понадобится институту через неделю, месяц, осенью?

Я выдержал паузу; да, Клима этого на мякине не проведёшь. Сообразителен, наблюдателен, способен делать выводы. Но на любой такой подход у нас есть один очень хороший ответ.

— Ничего удивительного, товарищ Петельников, просто я всё время задаю себе один и тот же вопрос, из которого прямо вытекает и тот, что вы мне задали.

— И что же это?

— Что случится, если всё пойдёт хуже, чем мы рассчитываем? Надеяться надо на лучшее, Клим Андреевич, а готовиться к худшему.

Клим молчал, крутя в пальцах карандаш, и я продолжил:

— Все вокруг рассчитывают, что всё пойдёт по плану — оборудование поступит согласно графикам, будут работать заводы, ходить поезда, не случится ничего чрезвычайного, и сырьё, к примеру, будет поступать бесперебойно. А я каждый раз пытаюсь представить обратное.

— То есть?

— Что случится, если эшелон угодит под бомбёжку? Если завод эвакуируют? Если нам не хватит кислоты для гидролиза? Если в госпитали перестанет поступать спирт, а раненых, напротив, станет больше? Если…

Я сделал выразительную паузу.

— Это просто привычка технолога, товарищ Петельников. Нас этому учили. Любой аппарат проектируют не только на нормальный режим, но всегда оставляют запас прочности. Если совсем простыми словами, то инженер обязан думать, что произойдёт, если лопнет трубка, заклинит клапан или остановится насос. И, если заранее предусмотреть всякие случайности, их очень часто удаётся предотвратить.

И, глядя на Петельникова в упор, я закончил простой фразой:

— По-моему, война тут ничем не отличается.