Глава 14

28 июня 1941 года

Разговор с Климом Петельниковым закончился странно, если вообще можно сказать, что он именно закончился, в чём я лично сомневался.

Товарищ старший лейтенант госбезопасности многозначительно хмыкал, выслушав меня, и попрощался, вновь пообещав «продолжения беседы». Сам Петельников, будучи официально «помощником директора по найму и увольнению», ни в какую эвакуацию не собирался.

Ну и ладно. Я выбросил его из головы, хватало других поводов поразмыслить.

Утром я первым делом отправился смотреть чашки с рассевом моих дрожжей.

Суббота здесь была обычным рабочим днём, полным, восьмичасовым, — но институт продолжал быстро пустеть; просто удивительно даже, как быстро уходила из него жизнь. Из лабораторий выносили последние ящики, в коридорах толклись незнакомые люди из транспортных контор, кто-то бегал с накладными и путевыми листами, а в мастерских разбирали то оборудование, что должно было отправиться на Урал.

Мне, однако, сейчас было не до эвакуации — в термостате стояли мои посевы.

Я вымыл руки, надел халат, зажёг спиртовку и принялся одну за другой просматривать чашки.

Условия для штамма вышли и впрямь «максимально приближенные к боевым».

Среда получилась отвратительной. Не полностью нейтрализованный гидролизат из наших опилок я очистил лишь самым примитивным способом, ничего похожего на нормальную подготовку субстрата не проводил, содержание сахаров было куда ниже обычного — оросительный метод и впрямь давал куда более низкий выход глюкозы; в общем, не среда, а мучение одно.

В прежней жизни такой эксперимент выглядел бы совсем иначе. Я контролировал бы одержимое примесей, определил бы все возможные ингибиторы — вещества, способные подавлять рост дрожжей, — прогнал бы пробы на масс-спектрометре и точно знал бы, с чем имею дело.

Но здесь у меня штамм должен был быть способен расти в любых руках, даже самых неопытных, и на любой среде — ну, почти на любой. В общем, здесь у меня имелись только чашки Петри, и занимался я сейчас старомодной селекцией.

Первая, вторая, третья чашки оказались девственно чисты.

На четвёртой выросла плесень, и я с досадой отставил её в сторону. Пятая, шестая, седьмая — и ничего.

Я уже начал подозревать, что все мои надежды на коллекцию института оказались беспочвенными, когда на следующей чашке заметил маленькую беловатую точку. Пригляделся, повертел, посмотрел на просвет — нет, не пыль (я аккуратно работал, руки-то помнят) — колония, самая настоящая.

Но — одна-единственная. Маленькая, круглая, беловато-кремовая, с ровным краем. На плесень не похожа. На бактериальную колонию тоже, хотя по одному внешнему виду судить, конечно, нельзя.

Дрожжи? Заветный штамм, полученный с первого же захода?.. Очень хотелось бы в это верить.

— Ну, здравствуй, — вырвалось у меня.

Хотя стоп, радоваться рано.

Я работаю на столе, обжигаю по старинке стекло в пламени спиртовки — а не в стерильном боксе с автоматическим контролем чистоты воздуха.

В чашке могло вырасти что угодно, а даже если это действительно были дрожжи, одна случайно выжившая колония ещё ничего не доказывала.

За неимением гербовой пишем на простой; я приготовил препарат и сел к микроскопу, навёл резкость — да, дрожжи, они самые. Клетки вполне узнаваемы, нормальной морфологии, овальные, местами почкующиеся. Не сказать даже, что сильно примучены неоптимальной средой.

Из всех культур, которые мы с Леной нашли в коллекции, из всех посевов на моём отвратительном гидролизате выросла одна-единственная колония.

Мало ли это? — отнюдь нет, это гораздо больше, чем ничего.

По сути, первый этап селекции гидролизат уже провёл — всё, что не выдержало присутствия продуктов разложения древесины, сгинуло, а передо мной находился организм, который по какой-то причине сумел выжить и начать расти.

Теперь предстояло точно выяснить, случайность это или или и впрямь свойство штамма.

Удлинил фитиль на спиртовке, сделав пламя выше, приготовил пробирки со свежей средой. Теперь мне надо получить достаточное количество исходного штамма, и только после этого двинуться дальше.

Я обжёг петлю, быстро остудил, погрузив в агар, осторожно приподнял крышку чашки и снял материал с края колонии; ещё несколько минут и пробирки засеяны.

Это хорошо, но недостаточно. В конце концов, растить можно и имеющиеся штаммы (как поступил Шарков моего времени); мне же требовалось больше.

До замыкания блокады оставалось два с небольшим месяца. А потом — тот самый ледяной ад — тридцать тысяч смертей за ноябрь, пятьдесят — за декабрь, по сто двадцать-сто тридцать в январе и феврале; это официально, но всю жизнь я рос с рассказами, что на самом деле погибло куда больше людей, просто они так и не попали в официальные сводки.

Вымершие квартиры, трупы на улицах; жуткие случаи людоедства.

В общем, мне требовался ненаправленный мутагенез. Дело несложное, даже примитивное — культура подвергается воздействию повреждающего ДНК агента, возникают мутации в генах, мы отбираем те, что нам нужны. Были б у меня растения, применил бы колхицин, а так — будем использовать ультрафиолет.

Сама идея никакой фантастикой для сорок первого года не являлась. Действие излучения на наследственность изучали давно, ртутно-кварцевые лампы существовали, достать подходящий источник в Ленинграде было вполне возможно.

Может, он даже тут, в Гидролизном институте, найдётся.

Оставалось понять, как поставить эксперимент; и тут выяснялось, что действовать придётся почти наобум.

Точную дозу облучения не рассчитать, концентрацию клеток можно определить только приблизительно, подсчитывая их вручную в камере Горяева под микроскопом — а интенсивность потока придётся регулировать, придвигая и отодвигая лампу.

Ну и дела. Вот уж воистину, как писали Стругацкие, «разберётся ли эмбриомеханик в верблюжьей упряжке»? Они утрировали, конечно; я вновь вспомнил отца, его лабораторию — у него ведь тоже почти ничего не было, а нужные свойства бактерий он вытаскивал старыми генетическими методами: вызывал мутации, отбирал изменившиеся культуры и по ним понимал, какие гены за что отвечают. Даже тот самый оперон биосинтеза рибофлавина у Bacillus subtilis — группа генов, отвечающая за образование витамина B₂, — он разбирал почти вручную.

В общем, линейка и секундомер — наши лучшие друзья. Ставим лампу, измеряем расстояние, засекаем время — потому что всё, что мне нужно от этого эксперимента сейчас, это кривая выживаемости: сколько клеток останется живыми после десяти секунд, минуты, пяти минут под ультрафиолетом.

Потом разведения, посевы и подсчёт выросших колоний; требовалось найти режим, при котором подавляющее большинство клеток погибает, а выжившие получают достаточное количество повреждений генома.

И уже среди них искать то, что нужно.

«Точка 0 — контроль. Отсечки — 10 секунд, 30, 1 минута, 3, 5, 10». 10 — это для верности, чтобы убедиться, что убило всех.

Чтобы найти полезного мутанта, понадобятся сотни колоний, даже тысячи, каждую нужно будет проверить. Не так сложно даже при ручном отсеве, когда у тебя есть достаточно агара и надо просто как следует поработать петелькой, перенося штаммы на селективную среду — такую, где слабые варианты расти не смогут, а нужные мне выживут.

Я убрал чашку с исходной культурой, проверил пробирки и пошёл искать Лену — она знала институт гораздо лучше меня и могла сказать, есть ли где-нибудь ртутно-кварцевая лампа. Если же нет — в Ленинграде имелись больницы, поликлиники, физиотерапевтические кабинеты, научные институты.

Где-нибудь лампа обязательно найдётся.

Лена, как всегда, всё знала; была она страшно занята, под глазами легли синеватые тени, и на меня она упрямо не смотрела, разговаривала суховато, строго-официально.

Что с ней такое? Решила, что, раз война — то сердце на крючок?..

Может быть. Неважно. В конце концов, я — настоящий я — не девятнадцатилетний мальчишка начала сороковых, у которого и девушки-то, небось, никогда не было.

— Есть лампа, Саша, — сообщила Ленка, глядя в угол. — В лаборатории фотохимии, ртутно-кварцевая, всё, как ты и хотел.

— А пользоваться дадут?

Она посмотрела на меня, поджав губы.

— Стала б я тут попусту болтать? Дай мне полчаса, я всё улажу.

И точно — через полчаса лампа была у меня.

Каким образом Лена договорилась с заведующим лабораторией, я так и не узнал. Подозреваю, что в ход пошли одновременно её должность секретаря комитета комсомола, срочность работ для нужд обороны и обещание вернуть всё в полной сохранности.

Я установил лампу на столе; теперь мне оставалось только ждать; для мутагенеза нужны клетки, а моя единственная колония ещё только начинала разрасталась. Природе не интересны ни война, ни блокада, ни мои знания будущего. Дрожжам требовалось время.

Делать мне, разумеется, всё равно было что. Я проверил пробирки, записал время посева и отправился к Лене —поблагодарить её за лампу, а заодно сказать, что на моём отвратительном гидролизате одна колония всё-таки выросла.

Ленка сидела за столом, обложившись бумагами. Вокруг громоздились папки, списки эвакуируемых сотрудников, какие-то ведомости, на краю стола стояла давно опустевшая чашка. Увидев меня, она почему-то сразу покраснела.

— Что? — выпалила она почти сердито.

— Да ничего, Лен. Пришёл вот сказать —

— А чего тогда смотришь? — всё тем же тоном перебила она.

— Да я ещё даже и не успел посмотреть на тебя толком!

— Вот и не смотри, — буркнула она, утыкаясь взглядом в бумаги.

Хм, странно — что-то здесь определённо происходило.

Лена сердито поправила причёску, хотя поправлять там было совершенно нечего, взяла со стола карандаш, переложила на другое место и снова убрала прядь за ухо.

— Спасибо за лампу, — сказал я, — без тебя я б её до вечера искал.

— Не за что, — Лена вновь завела за ухо всё тот же локон.

— Лен, ты себя хорошо чувствуешь? С тобой всё в порядке?

— Прекрасно чувствую!..

— Уверена?

— Уверена! — она аж пристукнула по столу.

— Всё. Молчу-молчу-молчу, — и я в самом деле замолчал.

Лена выдержала секунд пять.

— Шорников звонил.

— О, прекрасно, — искренне обрадовался я. — Что сказал?

— Сказал, что у него уже какие-то результаты. Едет к нам, сейчас будет.

— Молодец он, — сказал я. — Быстро работает.

— А что тут удивительного? — Лена пожала плечами. — Ты же сам просил всех сразу начинать, без раскачки.

Она снова поправила причёску.

— Да, очень хорошо, — сказал я безо всякой задней мысли.

Лена положила карандаш.

— Саша, ты что сказать хочешь?

— Я? Абсолютно ничего, — искренне удивился я.

— Тогда почему улыбаешься?

Я и в самом деле улыбался.

— Радуюсь. Человек вчера получил задание, сегодня уже принёс результаты. Побольше бы нам таких ответственных товарищей.

— Дурак, — она отвернулась, сердито поджав губы.

— Почему сразу дурак? — усмехнулся я.

— Потому что, — проворчала она, опять ныряя в бумаги.

Я глядел на её пламенеющие уши, окончательно уверившись, что здесь всё не так просто.

Впрочем, это даже хорошо.

Пётр Шорников мне вчера понравился. Молодой, энергичный, толковый, явно хороший специалист. Если он вдобавок нравился Лене — прекрасно.

Гм, последнее слово почему-то прозвучало не слишком убедительно.

Тьфу ты, что за чепуха? Мне-то какое дело?

Передо мной стоит задача спасать человеческие жизни, тысячи, десятки тысяч; часы тикают, смыкание кольца блокады всё ближе, а потом придут два страшных спутника — Голод и его всегдашняя спутница, Смерть.

А я стою в дверях и смотрю, как двадцатилетняя девчонка краснеет при имени молодого учёного.

Причём девчонка, которая ещё совсем недавно назад краснела совсем по другому поводу.

Я невольно вспомнил тогдашний наш разговор.

«Тебя проводить?» — «Не надо».

Хм, хм…

— Что ты опять замолчал? — подозрительно осведомилась Лена.

— Да ничего, думаю просто. О дрожжах, как быстро вырастут, чтобы облучение начать…

— Врёшь, — фыркнула она.

— Ладно, — рассмеялся я. — Когда Шорников придёт, дай мне знать, пожалуйста.

— Он к тебе сам придёт.

— Тогда отлично, — и прежде, чем Ленка Крылова отпустит ещё какое-нибудь замечание, я спокойно вышел в коридор.

За спиной что-то стукнуло — кажется, Лена хлопнула по столу ладонью.

Я шёл обратно в лабораторию и улыбался.

Странно всё-таки устроен человек.

Я прожил целую жизнь. Учился, работал, путешествовал; кое-чего добился. А потом каким-то непостижимым образом оказался в теле девятнадцатилетнего мальчишки за неделю до начала самой страшной катастрофы в истории моего города.

И уж, казалось бы, от каких проблем я должен быть избавлен, так это от любовных треугольников.

Но, похоже, история придерживалась на этот счёт совершенно иного мнения.

Минут через двадцать Лена позвонила мне по внутреннему телефону.

— Пётр приехал, — сообщила она донельзя деловым, даже чересчур деловым тоном. — Мы у меня сидим.

«Мы сидим», ну, хорошо.

Шорников сидел возле Лениного стола, но при моём появлении сразу поднялся. Одет он был не так, как вчера — грубая куртка исчезла, рукава светлой рубашки закатаны выше локтей, галстук ослаблен. Рядом на столе лежала толстая папка.

Мы пожали руки; Пётр глядел на меня пристально и, если честно, без особой приязни.

Я всё понимал, хотя Шорников не пожирал Лену глазами, не говорил с придыханием и вообще почти не смотрел на неё — но именно что «почти».

Сашка Шереметьев, девятнадцати лет от роду и впрямь мог ничего не заметить.

Я прожил гораздо дольше, и видел куда больше.

Пётр держался чуть прямее, чем требовалось, расправляя плечи и выпячивая грудь, говорил несколько громче, шутил чуть чаще; и каждый раз, сказав что-нибудь особенно удачное, словно невзначай косился на Лену.

Та старательно изучала лежавшую перед ней ведомость.

— Итак, Пётр, — начал я, — у тебя уже есть результаты?

Шорников раскрыл папку.

— Да. И скажу для начала — твоя идея не столь уж простая, как тебе кажется.

Я кивнул.

— Очень хорошо. Чем раньше мы выявим все узкие места, тем лучше.

Шорников озадаченно мигнул — он явно не ожидал от меня такой реакции. Думал, что я тотчас начну спорить?.. Нет, воистину мальчишка.

— Я вчера после нашей встречи вернулся в академию, поговорил с людьми. Сегодня с утра ещё кое-куда позвонил… в общем, с древесными отходами проблем нет и не будет, проблемы будут с другим.

Шорников быстро взглянул на Лену, словно ожидая её одобрения.

— Опилки, щепа, кора, стружка — сколько угодно. На лесопилках, деревообработке, на мебельных фабриках. Только всё это разные отходы.

— Разумеется, — я кивнул.

— Разумеется, — передразнил он. — А ты вчера говорил так, будто достаточно привезти опилки, залить кислотой и начать кормить Ленинград дрожжами.

— Именно так выглядит принципиальная схема процесса, Пётр. Именно так уже работает гидролизный завод на Васильевском.

Шорников слегка стушевался; я отвечал ему спокойно, не принимая раздражённого его тона.

— Гидролизный на Васильевском работает на отборных опилках. Тщательно выдерживает состав, чистоту, влажность. У них там целый цех подготовки сырья. У нас же и состав разный, и влажность, и загрязнённость; кора вообще отдельная история. Ты предлагаешь делать много мелких кустарных производств, следовательно, единого оптимального технологического режима не будет.

— Нам не нужен оптимальный режим, Пётр, нам нужен рабочий. Не требуется максимальный выход сахаров с каждого вида сырья. Мне нужен режим, при котором неподготовленный человек сможет получить приемлемый гидролизат из того, что ему привезут.

— И потерять половину выхода, — Шорников скорчил гримасу. — Это же самая настоящая бесхозяйственность!

— Лучше потерять половину, чем не получить ничего.

— Прекрасный хозяйственный подход! — разозлился Пётр. — Это всё твои идеи, Александр, что надо, дескать, много мелких лавочек, ещё бы сказал — «частных артелей»!

— Пусть будут какие угодно, лишь бы продукт давали.

— Лен, нет, ты слышишь, Лен⁈ — кипятился Шорников.

Лена кусала губы и втягивала голову в плечи.

— Но этого мало, — продолжал Пётр. — Я разговаривал с нашими по оборудованию; идея твоя никому не нравится.

— Почему же? — спокойно осведомился я.

— Потому что ты хочешь делать малые установки из того, что найдётся на предприятиях — автоклавы, варочные котлы, арматура для работы под давлением, так?.. А ты представляешь, сколько времени понадобится хотя бы на обследование?

— Представляю.

— Не представляешь! — он опять покосился на Лену. — Каждый аппарат надо проверить от и до, а потом ещё и нижние заслонки ставить, как ты говоришь. Кто тебе даст квалифицированных рабочих, кто подпишет наряд на материалы, по каким сметам ты это всё проведёшь? Где гарантия, что всюду всё будет сделано как надо? — такой гарантии нет и, знаешь, что, Александр? — тебе придётся самолично каждый фланец проверять. Потому что иначе рванёт в одном месте — и прости-прощай все твои дрожжи!..

— Аппаратура достаточно проста. Вполне хватит одной квалифицированной бригады — да хотя бы нас с тобой, Пётр — чтобы провести пусконаладку.

Пётр раскраснелся, он кипятился, он явно ревновал. И к моей идее, и… и к Лене.

А я спокойно думал, что оппонент мой действительно сделал за неполные сутки очень много, он не просто выполнял мою просьбу, а пытался найти в предложенной схеме слабые места.

И порой находил.