Глава 3

В обед нас всех позвали на митинг. Я помнил — 23 июня они шли повсеместно, на всех заводах, во всех учреждениях.

Зала в небольшом и старом здании института не было, мы все собрались в фойе у входа; оно заполнилось до отказа. Научные сотрудники, инженеры, лаборанты, рабочие мастерских, бухгалтерия, хозяйственная часть. Люди стояли, переминаясь с ноги на ногу, и по большей части молчали.

— Добровольцев сегодня записывать будут? — спросил где-то за моей спиной молодой голос.

— Куда тебя записывать, у тебя очки минус шесть, — буркнул кто-то из рабочих.

— Сахар уже по два кило в руки дают, — услыхал я краем уха двух бухгалтерш. — Я утром заходила, очередь до угла.

— Бросьте вы, — отозвался старик из мастерских. — Неделю, другую — и немца назад погонят. Не впервой ведь.

К лестнице вынесли длинный стол, накрыли алым сукном; появились директор, его замы, другое начальство.

Директор начал речь, и оказалась она именно такой, что я ожидал, о чём не раз читал в книгах, видел в кино.

Звучали знакомые слова — о вероломном нападении германского фашизма, о героической борьбе и сплочённости советского народа, о верности делу партии Ленина — Сталина…

Потом выступал секретарь парторганизации, за ним председатель месткома, и напоследок — инструктор из райкома партии.

Все говорили правильные вещи, которые я знал почти наизусть.

Люди слушали, аплодировали, но…

Что-то было не так. Все эти фразы казались затёртыми и общими, словно и не касающимися всех и каждого здесь, в небольшом нашем институте.

Когда директор спросил, есть ли желающие выступить, зал привычно замолчал.

Я ждал именно этого.

Докладная лежала у директора, но любую бумагу можно было отложить, переписать и «потерять» между папками. Нужно было, чтобы весь институт услышал простую вещь — старое оборудование теперь вовсе не хлам, а резерв военного времени. Тогда снять автоклавы тихо и незаметно уже не получится.

И ещё одно. Если в институте есть человек, который смотрит не на оборудование, а на реакции людей… после выступления он сам подойдёт ко мне. Лучше чтобы наш разговор состоялся сразу и при всех, после правильных слов, чем потом по чужой докладной в душном кабинете.

Я поднялся сам, не поднимая руки, не спрашивая разрешения. Просто встал и пошёл к импровизированной трибуне.

Лебедев, стоявший у стены, резко поднял голову и одними губами сказал:

— Саша, сядь.

Секретарь парторганизации нахмурился, директор чуть подался вперёд, будто хотел спросить, кто мне дал слово. Но я уже шёл.

На меня оглядывались. Ленка Крылова так и вовсе не отрывала глаз. Кажется, она удивилась даже больше, чем я ожидал; видать, молодой Шереметьев раньше предпочитал не высовываться. Неудивительно, учитывая, что устроился я в институт совсем недавно.

— Товарищи, — сказал я, стараясь говорить спокойно. — Мне кажется, что мы сейчас немного недооцениваем значение нашей работы.

Вокруг сделалось совсем тихо.

— Кто-то наверняка думает — что может сделать наш институт, когда на фронте бьётся наша Красная Армия?.. Но для того, чтобы она могла воевать, должны работать заводы, электростанции, железные дороги и научные институты. Наш может показаться не самым важным предприятием. Мы не выпускаем танки, не делаем снаряды…

В толпе кто-то согласно кивал, кто-то хмурился.

— Но война требует не только оружия, — продолжал я. — Нужны медикаменты, бинты для раненых, спирт для обеззараживания. Требуется масса химической продукции и ещё множество всего, сейчас и не перечислить. Ни армия, ни остальная промышленность зачастую не могут ни воевать, ни работать без очень простых вещей.

Стоявший в самом первом ряду Капитон Иванович быстро и часто закивал.

— И потому мы обязаны сейчас пуще глаза беречь и сохранять всё оборудование, что может понадобиться нашей Родине. Сегодня утром мы едва не потеряли три действующих автоклава только потому, что ждали новые. Новые придут — прекрасно. Поставим, примем, запустим. Но пока они не под парами, старое оборудование должно оставаться рабочим, готовым к делу. Даже если оно покажется кому-то устаревшим — особенно сейчас, когда новое существует для нас только в накладных да в обещаниях.

По рядам прошёл лёгкий шум, люди переглядывались — об остановленном демонтаже автоклавов, похоже, знал уже весь институт.

— Война только началась. Мы непременно победим, но пока ещё не знаем, какие задачи поставит нам партия через месяц, через два или через полгода. Поэтому каждая исправная установка, каждый автоклав, каждый насос, каждый котёл могут оказаться важнее, чем нам кажется сегодня.

Я закончил. Постоял немного, окидывая взглядом собравшихся; кто-то явно недоумевал, кто-то, похоже, соглашался.

— Красиво говорите, товарищ Шереметьев. Только словами на войне-то никого не одолеешь.

Надвинув засаленную кепку, сунув руки в карманы комбинезона, на меня смотрел старый мастер, память услужливо подсказала — Ступин, Макар Егорович, золотые руки, но на язык остёр.

— Ни словами, ни автоклавами. Штыком да пулей — это да, как мы беляков в Гражданскую. А работать усердно ты нас не понукай, молод ещё. Для Родины нашей и без твоих указаний постараемся. Яйца курицу не учат.

В толпе одобрительно загудели. Не все, но многие. Я кивнул. Это службишка, не служба. Как на такое отвечать, мы знаем.

— Верно говорите, Макар Егорович. Вас мне учить и впрямь не надо, вы ещё в Гражданскую воевали, а меня тогда и на свете не было.

Люди слушали.

— И про штык с пулей тоже верно. Только штык кто-то из стали сделать должен, патрон кто-то снарядить. Паровоз отремонтировать. А раненого — перевязать да вылечить. Инструмент спиртом протереть — ну, или внутрь чуть-чуть, для сугреву, — по фойе прокатился смешок, но быстро стих. Я помолчал и добавил уже серьёзнее: — На войне каждый своё дело делать будет. Красноармеец — на фронте воевать. Рабочий — в тылу работать. Учёный — думать, как армии помочь. Мне кажется, сейчас самое опасное — решить, будто наше дело маленькое и ничего от нас не зависит. Мол, подумаешь, автоклавы!..

Ступин хмыкнул, уже без прежнего задора.

— Так что никого учить не собираюсь, Макар Егорович. Просто предлагаю считать, что наш институт тоже находится на своём участке фронта.

Ступин медленно вытащил руки из карманов.

— Ладно, молодой, поглядим, как ты сам работать будешь.

— Поглядим, — согласился я. — Работы всем хватит.

Я направился к своему месту, и люди вдруг расступились. Аплодировать начали не сразу. Сперва один человек, потом присоединились ещё несколько. Часть людей промолчала. Ступин не хлопал вовсе — отвернулся и что-то сказал соседу.

Но главное уже произошло. Теперь про автоклавы, старое оборудование и военный резерв услышал весь институт. Я вернулся на место и наконец позволил себе выдохнуть. Первый ход получился. Слишком громкий, между прочим, и оставалось понять, кто именно в институте следит за такими громкими ходами.

И тут я почувствовал чей-то внимательный взгляд — не враждебный, не дружелюбный, но именно что внимательный и оценивающий.

Так обычно смотрят на человека, которого впервые заметили по-настоящему.

С краю за столом вместе с директором сидел незнакомый мне мужчина лет сорока, невысокий и широкоплечий, в неприметном тёмно-сером костюме.

И сам мужчина этот был подстать — совершенно неприметный.

Он не аплодировал, только внимательно наблюдал. Потом достал блокнот, карандаш в его пальцах побежал по бумаге.

Писал он недолго, наверное, лишь пару строчек.

Тогда я ещё не знал, что зовут его Климом.

Собрание едва закончилось, а я уже ощутил, как изменилась атмосфера — неуловимо, но изменилась. Кто-то хлопнул меня по плечу, кто-то пожал руку; я же собрался уже поймать Ленку и идти с ней снова к каталогу, но возле лестницы меня остановил тот самый мужчина в тёмно-сером костюме.

Он возник передо мной без всякой поспешности, но с идеальной точностью.

— Товарищ Шереметьев?

Голос у него был низкий, спокойный, даже немного усталый.

— Да, — я оглядел незнакомца, уже догадываясь, что за организацию он тут представляет.

— Клим Петельников.

Он не назвал ни отчества, ни должности, и это само по себе было неприятно.

Я спокойно пожал протянутую руку.

Ладонь оказалась крепкой, сухой, пожатие крепким, но без показной силы.

— Хорошо выступили, — сказал Клим.

— Спасибо.

— Убедительно получилось, товарищ Шереметьев. Александр, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь. Рад, что слова мои вам понравились.

Клим чуть улыбнулся.

— Не любите похвалы?

— Просто не привык.

— Это заметно.

Он говорил негромко, и вроде бы ничего особенного в этом разговоре не было; обмен обыденными на первый взгляд фразами. Обычный человек после митинга остановил молодого сотрудника — сказать пару слов, быть может, и впрямь похвалить. Но я уже понимал, что ошибиться здесь нельзя.

— Вы, товарищ Шереметьев, давно в институте?

— Недавно, месяц всего. Из техникума, по распределению.

— И вы, Александр, у нас химик-технолог?

— Да, — я пожал плечами. — Тут что-то не так?

— Не то чтобы не так, просто говорите, словно уже лет десять хозяйством заведуете.

Я смотрел ему прямо в глаза, твёрдо и без тени сомнения.

— Нас в техникуме хорошо учили, и здесь я времени не терял, не прохлаждался.

— Несомненно, — он вновь улыбнулся, но взгляд оставался острым, внимательным, оценивающим. — И всё же интересно. От молодого человека ваших лет в первые дни войны естественно ждать заявления о добровольцах, о фронте, о ненависти к врагу. А вы с утра останавливаете демонтаж оборудования, потом говорите перед всем институтом о срыве поставок, госпиталях, спирте и стерилизации.

— Я говорил о сохранении действующих мощностей.

— Вы упомянули, что новое оборудование может задержаться.

— Может.

— Почему?

— Потому что оно не здесь.

— Откуда должно прийти?

— Из Минска, насколько я помню слова Капитона Ивановича.

Клим чуть прищурился.

— И вас именно это встревожило?

— Меня встревожило, что старое оборудование уже снимают, а новое ещё не принято и не запущено, — я раскладывал по полочкам свою логику.

— Вы понимаете, товарищ Шереметьев, что разговоры о возможных срывах, задержках и нехватке оборудования в первый день войны могут быть истолкованы как распространение панических настроений?

— Понимаю. Поэтому и говорю не в коридоре, а письменно и по делу. Докладная уже на столе директора лежит.

Клим помолчал, словно проверяя, начну ли я оправдываться.

— Тогда объясните, откуда у вас такая уверенность.

— Уверенности нет, — сказал я. — Но есть расчёт: готовыми надо быть к любому стечению обстоятельств.

— Поясните, — потребовал Клим.

— Если новое оборудование придёт вовремя, мы только потеряем разве что пару дней, да будем выглядеть перестраховщиками. Но лучше уж мы перестрахуемся, потому что если поставки не будет, а старые автоклавы мы уже сдадим на слом, эффективность работы нашей сильно упадёт. Едва ли мы можем себе это позволить в военное время.

Клим молчал, и я пошёл в атаку по всему фронту.

— То же самое с остальным. Если госпиталям хватит стерильных материалов и гидролизного спирта, прекрасно. Если не хватит, поздно будет вспоминать, что у нас стояли рабочие автоклавы, пока кто-то не сдал их во вторцветмет.

— Сильные выражения, — заметил Клим, зачем-то извлекая блокнот из кармана.

— Зато точные, — отрезал я.

— Вы всегда так говорите с незнакомыми людьми?

— Нет.

— А сейчас почему?

— Потому что вы спрашиваете не из праздного любопытства.

Он чуть наклонил голову, словно оценивая этот мой ответ.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга, но потом Клим кивнул, убирая блокнот во внутренний карман пиджака.

— Ладно, товарищ Шереметьев. Работайте.

Клим снова едва заметно улыбнулся и раскрыл передо мной красную книжечку.

— Это чтобы у вас сомнений не было, товарищ Шереметьев.

Ну разумеется. Старший лейтенант госбезопасности.

— Нервный день у всех сегодня, — заметил он как бы между прочим.

— И не говорите, — сухо сказал я.

— Советую вам, Александр Сергеевич, запомнить как следует: все предложения по снабжению, оборудованию, госпиталям и прочим военным нуждам — через директора и письменно. Самодеятельность сейчас может быть полезной, а может оказаться и весьма вредной. Граница тонкая.

Он сделал короткую паузу.

— Мы с вами ещё побеседуем.