Глава 4

Я смотрел ему вслед и понимал — первый контакт состоялся. Это было хорошо.

Плохо было то, что теперь за мной будут смотреть в оба.

А значит, следующий шаг должен быть оформлен безупречно.

Митинг закончился, но работать после него никто толком уже не мог, какая уж тут работа!.. Всё из рук валится.

Я собрался было вернуться к Ленкиному каталогу, но у лестницы меня перехватил мой непосредственный начальник — заведующий лабораторией Алексей Николаевич Лебедев. Выглядел он очень озабоченным.

— Александр, вы куда?

Ал-Эн, как мы его звали, мужиком был хорошим, и, скорее всего, скоро мне понадобится, поэтому я ответил честно.

— К Крыловой, Ал-Эн. Каталог культур посмотреть.

Лебедев покосился в сторону директорской приёмной, куда только что ушёл Клим Петельников.

— Заварили вы кашу, Александр, — он вздохнул. — После такого выступления умные люди идут к себе в лабораторию, садятся за стол и тихо пишут ровно то, что им поручено.

— Алексей Николаевич, если я сейчас сяду тихо, автоклавы так и останутся стоять пустыми железками. Так что мне нужен каталог.

— Зачем же?

— Чтобы понять, какие культуры живы, а какие только числятся, и что можно быстро поднять в работу.

Лебедев нахмурился.

— Вы уже решили поднимать культуры, я так понимаю?

— Я решил проверить, что у нас есть на самом деле в наличии.

Завлаб молчал несколько секунд, потом только пожал плечами.

— Хорошо. Только ничего не надо пересевать без моего разрешения. И, Александр…

— Да?

— Если вас снова спросят, чья это инициатива, вспоминайте сначала мою фамилию. А уж потом только свою.

— Справедливо, — ответил я.

Лебедев тяжело вздохнул.

— Идите, только постарайтесь недолго.

Люди разошлись по лабораториям и кабинетам, но двери были распахнуты настежь, то тут, то там мои коллеги собирались кружками, и разговоры везде шли почти одни и те же.

У окна двое молодых техников спорили, идти ли самим в военкомат, не дожидаясь повесток.

— У меня отец в Гражданскую воевал, — горячился один. — Я что, хуже?

Мобилизация уже объявлена, мой возраст пока не призывали, но многие, не дожидаясь повестки, собирались идти добровольцами.

В финотделе женщина, то и дело нервно поправляя локон, быстро говорила коллеге за соседним столом.

— Сестра у меня на Васильевском, детишек двое. А вдруг эвакуация будет, куда их? Кто скажет?

— Какая эвакуация, Марь Васильна? — отозвался немолодой счётовод от окна, в чёрных сатиновых нарукавниках. — Из Ленинграда? Эвакуировать? Да вы что, с чего ради? Финнов позапрошлой зимой били — никого никуда не эвакуировали. И сейчас не будут!

Вопросы крутились вокруг одного и того же — что теперь будет, как отобьём немца и погоним.

Кто-то вполголоса говорил и насчёт нехватки продуктов, о длинных очередях, но эти темы не очень-то развивали. Большинство сходилось, что наши вот-вот пойдут в наступление и что немцы наверняка получат по зубам ещё до осени.

Я прошёл через весь этот шум и свернул в Ленкину лабораторию, там, где помещались коллекции культур.

Здесь было тихо, толстые стены старого здания почти не пропускали звуки из коридора; на столе так и лежал с утра оставленный мною каталог.

Я не волшебник, и, если собираюсь заниматься не чудесами, а микробиологией, следовало прежде всего понять, чем вообще располагает институт.

Этого в памяти младшего Шереметьева не было — он всё-таки химик.

Я раскрыл большую амбарную книгу в плотном картонном переплёте и начал листать страницы.

В журнале культура могла числиться годами, а в шкафу от неё оставалась высохшая пробирка, мутная плесень не того вида или красивая этикетка. Поэтому помимо названий я смотрел даты получения и последнего пересева. Отмечал, кто проверял чистоту и наличие дублирующих проб.

Первая же страница оказалась заполнена знакомыми и одновременно непривычными названиями.

Не штамм номер такой-то из международной коллекции, не привычные мне коды, всё куда проще и основательнее.

«Дрожжи хлебопекарные прессованные. Ленинградский хлебозавод № 4. Получены 17.III.1940».

«Дрожжи винные. Южный берег Крыма. Переданы Всесоюзным институтом виноградарства и виноделия».

«Дрожжи пивные верхового брожения. Завод имени Степана Разина».

«Дрожжи пивные низового брожения. Завод имени Степана Разина».

Аккуратный почерк, наверняка Ленки Крыловой, — значит, коллекцию создавать начали недавно и едва ли она очень богатая.

Я перевернул страницу.

«Torula utilis. Культура № 17. Получена из коллекции ВИГИ».

Вот это уже было интересно — этот штамм мог оказаться одним из основных кандидатов на роль будущего спасителя голодного города. Очень богат протеинами и глютаминовой кислотой.

Я сразу посмотрел правый край страницы. Последний пересев — март. Но отметка стояла карандашной галочкой, почему-то без подписи, что не добавляло оптимизма. Значит, сначала надо высеять и убедиться, что растёт именно то, что записано, что культура чистая и соответствует всем параметрам, и только потом думать о производстве.

Дальше шли другие записи. Были там варианты, выделенные из «загрязнённых гидролизных растворов», нашлись «Mycotorula sp. Архангельский лесохимический завод», «Дрожжи кормовые. Выращивание на сульфитных щёлоках»…

Я машинально достал карандаш и поставил на полях маленькую отметку, потом ещё одну и ещё.

Люди, что работали здесь до войны, были отнюдь не дураками и не бездельниками; делали они именно то, что несколько месяцев спустя окажется жизненно необходимым.

Они просто не знали, насколько необходимым.

Никто не заходил в лабораторию, и я заработался. Ленка, правда, предупредила, что журнал из лаборатории не выносить, и ушла по комсомольским делам, оставив меня под честное слово. Спустя какое-то время дверь распахнулась; я поднял голову — на пороге стоял смутно знакомый мужчина. Молодой Шереметьев его не знал.

Был он молод, лет тридцать пять, наверное, подтянутый, в хорошем светлом костюме, авторучка в нагрудном кармане — то есть скорее всего не чиновник, привык носить что-то пишущее в лабораторном халате.

— Здравствуйте. Вы Александр Шереметьев? — очень интеллигентно осведомился он.

— Да, это я, — я привстал.

— Так вот вы какой, — с искренним интересом сказал гость, разглядывая меня. — Шарков Василий Иванович, ваш замдиректора по науке. Вы, я вижу, меня не узнали?

Да, молодому Шереметьеву такое знать, скорее всего, и не положено.

— Здравствуйте, Василий Иванович, я вас узнал, конечно.

Тот улыбнулся.

— Вы у нас прямо знаменитость — сперва директор ко мне подошёл после митинга, потом ваш шеф Лебедев, а за ними, представьте себе, Капитон Иванович Сальников. Говорили все разное-разное, но сходились в одном — молодой лаборант слишком много знает и очень уверенно говорит. Не ожидали они от вас такого.

Шарков вполне дружелюбно развёл руками.

— Вот пришёл понять, с чем мы имеем дело. И вижу, вы занялись чем-то более интересным, чем спасение социалистической собственности от инициативных хозяйственников? Я, кстати, туда заглянул. Всё уже обратно подключили; Алексей Николаевич сказал, что вы сюда теперь направились.

Бог ты мой, мелькнуло у меня, да ведь это ж и впрямь сам Василий Иванович Шарков!.. Легендарная личность. Заведовал кафедрой в Лесотехничке, а с недавних пор и замдиректора по науке здесь, у нас. Его портрет — только уже пожилого, увенчанного всеми регалиями — висел в галерее того института, где я начинал в восьмидесятые годы, построенном на том же месте, что это старое здание… Шарков скончается совсем ещё не старым по меркам нашего времени, шестидесяти семи лет…

А сейчас он — человек, который через несколько месяцев станет одной из ключевых фигур всей истории с пищевыми дрожжами.

Впрочем, последнее знал только я.

Я поднялся из-за стола.

— Сидите, сидите, — сказал Шарков. — Это я к вам пришёл, а не наоборот.

Он прошёлся вдоль шкафов, скользнул взглядом по раскрытому журналу, затем остановился возле меня.

— Значит, это вы сегодня спасали автоклавы?

— Скорее, мешал их ломать, — я пожал плечами.

— Скромно, — заметил Шарков.

— Зато ближе к истине. Автоклавы вполне крепкие, надёжные, проработают ещё не один год. А нам они понадобятся — все, какие только возможно.

— Мешали ломать, — повторил Шарков. — Хорошее начинание. А теперь, как погляжу, мешаете спокойно храниться коллекции? Каталог-то вы зачем изучаете? Вы разве микробиолог?

— Хочу понять, какие культуры можно быстро проверить и масштабировать хотя бы лабораторно.

Шарков внимательно на меня смотрел.

— Масштабировать? Лаборант товарищ Шереметьев, широковато вы берёте.

— Пока я только смотрю журнал, — я не отвёл взгляда.

— Вот как? — Шарков поднял бровь. — И вы мне можете что-нибудь рассказать о… — он склонился над каталогом, — ну хотя бы вот об этой культуре?

— Torula utilis? Она вас интересует, Василий Иванович?

— Именно.

Я посмотрел и заставил себя не торопиться с ответом. Слишком подробный ответ мог насторожить сильнее незнания.

— Насколько помню, культура перспективна для выращивания на древесных гидролизатах. Обычные хлебопекарные дрожжи с пентозами работают хуже. А здесь, если подобрать условия, можно получить приличную биомассу.

Шарков выпрямился и внимательно посмотрел на меня.

— Так-так. Продолжайте, пожалуйста.

— Растут быстро, довольно неприхотливы, белка дают много. Если нужна именно дрожжевая биомасса, а не спирт, то культура весьма перспективная.

— Для чего перспективная? — Шарков глядел на меня в упор, очень пристально.

— Для кормовых целей прежде всего. Ну и… — я слегка пожал плечами, — вообще для получения пищевого белка.

— Пищевого?

— А почему нет? Дрожжевая масса вполне съедобна. Конечно, вкус так себе, но если говорить о питательной ценности…

— Вам это в техникуме рассказывали? — Шарков продолжал смотреть на меня с возрастающим интересом.

— Частично там, остальное сам читал. Самообразование, библиотеки…

Ну да, библиотеки, только лежали они в будущем и оставалось до них ещё целых полвека.

— И что же вы думаете об этой коллекции?

— Пока обнаружил, что культур у нас больше, чем я ожидал, но всё-таки разнообразия не хватает. Кроме того, многие из них не велись постоянно, а проверялись согласно графику. Так что будем надеяться, что большинство из них жизнеспособны.

Шарков поднял бровь, нахмурился.

— Как-то странно вы рассуждаете всё-таки, товарищ Шереметьев.

— Да чего ж тут странного, Василий Иванович, — вполне может случиться так, что запись есть, а культура — тю-тю. Не пересеяли вовремя, пробирку на столе забыли, опрокинули, разбили — да мало ли? Знаете ведь, как оно в лабе…

Я мысленно щёлкнул себя по носу. Слова тоже придётся фильтровать.

— Где-где, простите?

— В лаборатории, — поправился я. — И вот думаю про другие коллекции тоже…

— Другие коллекции? Уж не герасимовское ли собрание вы имеете в виду?

Память молодого Шереметьева тут на помощь не спешила. Ну, ничего, тут главное — уверенный вид и чтобы без малейших колебаний.

— В том числе и его, — я кивнул. — И лучше бы все их собрать, чтобы были в пределах досягаемости…

— Ну, старик профессор Павел Антонович ещё с царских времён как в Пушкине со своими почвенными бактериями да грибками засел, так и сидит, — Шарков потёр лоб. — Но что-то планы у вас, товарищ лаборант, поистине громадные. Не широко ли шагаете?

Почвенные бактерии и грибки?

— Так у него и плесневые там имеются, — заметил я так, чтобы непонятно было, спрашиваю я или утверждаю.

— Конечно, — пожал плечами Шарков. — Но к делу это отношения не имеет. Что за ресурсы института вы, Александр, боретесь, горой за дело стоите — это, бесспорно, хорошо, оттого я к вам и наведался. А вот разбрасываться не надо. Вижу, как у вас глаза загорелись — нет, нечего вам там, в Пушкине делать.

Вот теперь-то я точно знал, что именно в Пушкин мне и надо. Потому что плесневые грибки — это пенициллин. Потенциально. И, если начать отбор сразу сейчас…

Шарков постучал пальцем по раскрытому журналу.

— В общем, так — каталог досмотреть разрешаю. Но культуры без моего распоряжения не трогать. Ни одной пробирки. К завтрашнему утру, товарищ Шереметьев, жду от вас записку. Какие культуры вы считаете первоочередными для проверки, почему, что потребуется для разворачивания первичной культивации и какие мощности нужны.

— Будет, — пообещал я.

— И ещё.

— Да?

— Про Пушкин забудьте. Пока забудьте, — поправился Шарков. — Там коллекцию кому попало не отдадут, а я не собираюсь посылать туда молодого лаборанта только потому, что у него загорелись глаза.

Вот теперь-то я точно знал, что в Пушкин мне понадобится попасть.

— Понял, Василий Иванович. Сначала записка.

— Именно.

— И, Шереметьев…

— Да?

— Если половина того, что вы сказали про Torula, не случайно нахватанное из книжек, вы можете оказаться полезнее, чем выглядите. Не испортите первое впечатление о себе.

Я понимал, что Шарков пришёл не для того, чтобы знакомиться. Он хотел проверить, не завёлся ли в институте молодой болтун с опасными речами. Ушёл он, конечно, не моим союзником, так что поднажать ещё надо.

И вечером придётся не только спасать семью от беспечности, но и писать записку Шаркову так, чтобы любые сомнения у него отпали.

И ещё одно. Если Сальников после утренней докладной промолчал, значит, он просто выбирал, через кого ударить. Через директора не вышло. Через Шаркова — тоже. Оставался административный ход.

Интересно, сколько ему понадобится времени?

Шарков снова едва заметно улыбнулся.

— В общем, и впрямь любопытный вы молодой человек, Александр Сергеевич.

Он положил ладонь на каталог.

— Сальников вот на вас по-прежнему сердится, утверждает, что вы ему план сорвали.

Ну, Капитон Иваныч, ну, погоди, старая лиса!.. И нашим, и вашим решил?.. Это тебе даром не пройдёт.

— Сальников считает, что старое оборудование следует демонтировать независимо от того, есть ему замена или нет. Я его убедил, но, видать, не до конца.

— А вы считаете иначе? Что снимать их нельзя?

— Я считаю, что работающий автоклав лучше неработающего.

— Даже старый?

— Особенно старый, если нового пока нет.

Несколько секунд Шарков молчал; похоже, ответ мой его устроил.

Дверь за Шарковым едва закрылась, и — я и дух не успел перевести — как в лабораторию влетела Ленка Крылова — волосы растрёпаны, щёки горят.

— Сашка! Савченко вызывает, срочно!.. Все твои тебя уже бегают-ищут!.. Ступай скорее!