Глава 27
На Пасху, двадцать третьего апреля, погода была солнечная, тёплая – по-настоящему летняя. Та самая волнующая пора, когда бодро прёт молодая зелень, цветут абрикосы и вишни, буквально на глазах набирает цвет сирень и каштаны. Пора забыть про куртки, кофты, ботинки и колготки. Пора подставлять игривому ветерку стосковавшуюся по воле, белую как кефир кожу…
Макс и Виталя сегодня естественно не работали, поэтому Денис сам подвёз меня до моей бывшей школы и поехал к законной семье. Я шла по залитым ласковым солнцем улицам и в который раз за эти сутки офигевала от счастья. А ещё – от свободы.
Сегодня меня никто не ждал за углом, мне не надо было никого предупреждать о том, что я, возможно, задержусь, не надо было в любом случае, даже если дела завели в другой конец района, возвращаться к условленному месту. Я могла бы развернуться прямо сейчас, прыгнуть в автобус и поехать хоть в центр, хоть на противоположный конец города. Давно уже такого не было, потому что даже в те дни, когда я давала Максу отгул – сама обычно сидела в белокаменке. И не потому, что таковы были строгие требования Дениса, а банально – лень. Да, водитель это всё-таки чертовски удобно, чего уж тут выделываться. Расслабляет. Хотя и ограничивает в свободе.
Вообще, не было никакого смысла приходить домой именно сегодня – мама уже давно поддерживала Толика в плане изучения Библии со Свидетелями Иеговы. А у них правила те ещё – ни дней рождения, ни Нового года, ни, тем более, православных дат. Даже когда я пришла восьмого марта с её любимым «Киевским» тортиком она заявила, что это сатанинский праздник и отказалась его даже попробовать. Я угостила им тогда тётю Машу Барбашину – ей нормально пошёл, она даже пригласила меня к ним в комнату и мы попили чаю. Так что, говорить о поздравлении мамы с Пасхой вообще не приходилось. С другой стороны, я давненько не была у неё, и пора было и отметиться.
Сразу же оценила новые обои в комнате и небольшую перестановку мебели. Стало действительно лучше, и вроде, даже, просторнее.
Про себя посмеялась смешному протесту четы Панюшкиных против Пасхи: именно сегодня маме с Толиком приспичило вскапывать палисадничек под окном. При том, что, как говорится, «девица косы не плетёт…» да и никогда прежде там не росло ничего, кроме куста сирени. Сейчас же у матери даже была припасена какая-то рассада.
Вот такая, хотя и странная, но тоже, на самом деле, моя радость – мать изменилась. Было немного страшно, что все эти перемены так тесно завязались на Толике, словно он был той самой недостающей в её жизни деталькой, без которой механизм не срабатывал прежде, но с другой стороны – перемены это всегда страшно. И лучше уж бояться и делать, чем тупо плыть по течению, правда, ведь?
В общаге я долго не задержалась. Хотелось ещё погулять по улицам, подставляя лицо, плечи и руки солнцу, чтобы хоть чуточку загореть к Москве! На фотографиях в каталоге все модели были загорелыми. Фитнес инструкторы с импортных видеокассет тоже. И это было действительно красиво! И я должна была соответствовать.
Недавно видела в журнале устройства – солярии, в них можно загорать хоть круглый год. Зойка говорила, что в Москве, в элитных салонах, такие можно найти, а к нам в Мухосранск пока даже нет смысла везти, не отобъётся – народ дремучий, да и услуга эта сезонная. Если только на перспективу, и если только приложить к нему хорошую рекламу.
«Пустит тебя, Милусь, твой Кощей на билборд? А в купальнике?» – посмеиваясь, спрашивала она. А я улыбалась и понимала, что надо уговаривать. Надо гнуть свою линию, ведь закрыл же он глаза на то, что часть той, возмутившей его рекламы поменяли на новую, а часть так и оставили прежней? Значит, и в купальнике разрешит. Вопрос времени.
Сейчас же Зойка закладывала на конференцию в Москве два дополнительных дня – специально для того, чтобы мы с ней и с Галиной Николаевной успели добраться-таки до тех самых элитных салонов, в которых есть неведомые солярии, и вернуться в родную провинцию красотками-мулатками…
– Люд! – окликнули меня, и сердце предательски ёкнуло – Лёшка!
Какое-то дурацкое волнение, если честно. Или даже страх? И тысяча мыслей в те десять секунд, что он перебегал ко мне с другой стороны неширокой улочки. «Задрать нос и отшить по-быстрому? А с чего вдруг? А если нас увидят? Кто? Да и увидят – ну и что, подумаешь, два человека встретились на улице»… А сама машинально бросила взгляд по сторонам.
Вокруг раскинулись родные уютные, утопающие в весенней зелени старых раскидистых деревьев трущобы. Общажные кварталы, правда, остались немного позади, и теперь шли дворы с такого же типа квартирными домами: двухэтажными, всего на два – три подъезда каждый. Фактически, деревянные хибары, обложенные кирпичом. Старожилы поговаривали, что по документам они были снесены сразу после смерти Сталина, и на их месте давно уже стоят «хрущёвки»…
– Привет! – Лёшка подлетел ко мне и встал, вдруг, как вкопанный, словно только сейчас очнулся. – Как дела?
– …Нормально.
– Христос Воскрес, кстати…
Мы сказали это одновременно и тут же немного нервно рассмеялись. Непонятное волнение заставляло отводить взгляды, но они всё-таки возвращались друг к другу, как намагниченные.
– Воистину Воскресе, Лёш…
– Ну… Как это… Может, обнимемся? Вроде как положено?
Смешной такой, со своим фирменным румянцем.
Обнялись. И даже расцеловались, как положено – троекратно, но, правда, только в щёчки… И я сразу же испуганно поджала плечи, выскальзывая из его рук.
– Ты чего тут? К Наташке что ли? – машинально сделала шаг назад, разрывая пугающую близость.
– С чего бы это ещё? Нет, конечно. Тридцать восьмой дом ищу, а его, похоже, и в природе нет.
– А, – я улыбнулась, – это хитрый дом, его все ищут. А он просто не по порядку стоит, а как бы в промежутке, в глубине двора. И ты его уже прошёл, кстати.
Лёшка озадаченно обернулся.
– А зачем он тебе?
– Да договорился квартиру посмотреть. Там, насколько я понимаю, горячей воды нет, да?
Я пожала плечами:
– Да тут нигде нет, газовые колонки у всех. А тебе нафига вообще?
– Снять хочу.
– В смысле?
– Свою сдам, нашёл уже тех, кто на два года возьмёт, только им вот уже с мая надо. Ну и ладно. Перекантуюсь месячишко на съёмной, что от меня, убудет?
– Не поняла?
– Ну, в армию я в конце мая иду. Весенний призыв, ты не в курсе? Всё уже, и с военкомом встречался и знаю, куда берут.
– И куда?
– В ВДВ.
Ох, как он это сказал! Слегка небрежно, но в то же время гордо. Кажется, даже плечи расправил и словно взрослее что ли стал. Серьёзнее, мужественнее… А я вдруг испугалась.
– А как же Чечня?
Он рассмеялся.
– Стандартный женский вопрос. Да как у всех, Люд! А по стройбатам отсиживаться – русских так и будут нагибать, кому ни лень. К тому же, там и война-то на исходе уже, немного дожать осталось.
Новость легла на сердце неприятной тяжестью, но я промолчала. Да и что тут можно было сказать? На каком основании?
– А ты сама-то куда идёшь? Может, если есть время, покажешь мне этот ваш секретный дом?
Шли не спеша. Щурясь, поднимали к небу лица, балдели под солнцем, как кошаны на подоконнике, но вот с разговорами… Когда обсудили погоду и всякую фигню, попробовали говорить о школе – но всё самое интересное так или иначе касалось наших с ним прошлых отношений или его мамы. Говорить об институте-технаре – всё упиралось в наш с ним разрыв и смерть его мамы. Выходило так, что общих тем уйма, а поговорить не о чем, потому что слишком уж они общие. Поэтому больше молчали. Но молчание это не было тяжёлым, наоборот – мне было легко. Как это сказать-то… спокойно, что ли.
– Кстати! Видел тебя на рекламе, – оживился вдруг Лёшка. – Неожиданно, надо сказать!
– Очень интересное определение, – хмыкнула я. – Неожиданно хорошо, или неожиданно плохо?
– Неожиданно, что ты тоже работаешь у Зойки.
– А сама реклама?
– Красивая. И ты там очень хорошо вышла, прям профессиональная модель. Тебе бы на телевидении попробоваться, думаю, получилось бы.
Приятно, блин! Стараясь скрыть довольную улыбку, я наклонилась к зацветающему уже кусту смородины, окунула в него лицо. Боже мой, вот она радость жизни-то! В таких мелочах! Отщипнула маленькую веточку с жёлтыми цветочками, пошли дальше.
– Не показалось тебе, что она слишком вызывающая?
Лёшка пожал плечами:
– Да нет, что там такого-то? А что, кто-то сказал, что вызывающая?
– Да просто, – отмахнулась я, – не бери в голову. Вон, смотри, тридцать восьмой.
Лёшка глянул вперёд, присвистнул:
– Ну понятно теперь! Стои́т ни вашим, ни нашим. Я думал, там уже Лазоревая идёт, даже не подходил к нему.
– Все так думают. – Я остановилась, немного замялась. – Ладно, Лёш, давай. Удачи тебе. И в армии там… береги себя, короче.
– Подожди, – он протянул ко мне руку, но прикасаться не стал, тут же опустил. – Может, вместе на квартиру сходим?
– Зачем?
– Ну просто рад, что встретил тебя. И… как-то всё быстро заканчивается.
Искренний, как и весь сегодняшний день. И, между прочим, часть моей жизни. Хорошая такая, светлая часть. Понятная. И тоже совершенно не хочется из неё выныривать. Во всяком случае – так быстро. Пожала плечами:
– А пошли!
Обычная крошечная однушка на втором этаже. Не сравнить, конечно, с его трёшкой на Ленина, но перекантоваться месяц-другой – выше крыши.
И когда осматривали квартиру, и когда шли потом от тех дворов в сторону остановок – ощущалось что-то такое… Как будто эта квартира станет точкой невозврата. Словно она – рубеж, который окончательно разделит прошлое и настоящее. И так символично, что мы смотрели её вместе. До мурашек.
В голове не укладывалось, что через месяц Лёшка отчалит на два года. Возможно, в пекло. И казалось бы, а мне-то что? Но что-то было. Что-то такое, отчего хотелось жадно всматриваться в его лицо, пытаясь найти в нём… Что? Я не понимала. Да и не всматривалась, конечно. Просто упрямо шла вперёд, потому что Лёшка-то как раз не сводил глаз с меня. Всю дорогу смотрел и молчал. А возле бывшего магазина «Культовары», там, где за поворотом начиналась оживлённая трасса, людные тротуары и вообще – реальная жизнь, я остановилась.
– Ладно, Лёш… Теперь уже точно пока. Не знаю, увидимся или нет до твоего отъезда… Но… Ты береги себя, короче.
– Постараюсь.
– Да уж пожалуйста… – и замешкавшись на мгновенье, задохнувшись жарким волнением, я всё-таки обняла его – крепко, по-настоящему.
И он тут же сжал в объятиях меня – сильно, но так трепетно…
Надо же – какой он всё-таки плечистый, какой высокий и тёплый. Какой близкий и… подходящий? Словно наши тела были идеально совпадающими кусочками мозаики – каждый изгиб на своём месте. Даже удивительно.
Лицо уткнулось в его ключицу – чуть подними голову, и вот оно… И только тут я поняла, что любимое место для поцелуев – под подбородком, там где бьётся сонная артерия, то самое, куда мне так нравится целовать Дениса – я на самом-то деле ещё полжизни назад открыла у Лёшки…
Так, хватит!
Подалась назад, разрывая объятия. Лёшка отпустил, но в последний момент придержал:
– Люд…
– Всё, Лёш!
Рванулсь от него, а он наоборот – за мной. Снова сжал, так что не вздохнуть.
– Лёш, всё… Пусти!
– Не-а.
– Лёш, да блин, ну хватит!
– Люд, ну что за хрень, а? Ну чего тебе надо, я не понимаю? Может, мне грохнуть кого, банк ограбить или наркотой заняться?
– Ты дурак, Лёш… – но злиться на него я не могла. – Просто отпусти меня и всё!
– В каком смысле – отпусти?
– В прямом, в каком ещё?
Он разжал объятия, я выскочила из них, суетливо оправила волосы… и тут до меня дошло, что есть ещё и другой смысл.
А ещё – когда тебе говорят, что любят, ты действительно становишься заложницей… И даже когда ты вроде и ушла – сердце всё равно ноет.
– Лёш… ты классный, правда, но… Дело не в тебе – во мне!
– Да кто бы спорил.
Неловко помолчали – секунд пять, не дольше, а как будто вечность прошла.
– Ладно… я пойду. Пока. – Махнула рукой, он махнул в ответ, и пока я не скрылась за углом – чувствовала на себе его взгляд.
Безмятежный солнечный день, такой искристый, полный дорогих сердцу и памяти мгновений, стал вдруг плоским и блёклым, как старая фотография. И я подумала: «А вот если бы не Денис… осталась бы?»