Глава 46

Не успела я ввалиться в номер, как постучался Лёшка – словно ждал, когда я приеду. Поздравлял. Расспрашивал, как всё было, но я не хотела говорить о конкурсе. Тогда он стал рассказывать, как целый день шатался по Москве. А я слушала и, ловя на себе его тёплые взгляды, жалела о том, что он не видел меня в том охрененном платье с голой спиной и глубоким декольте. И вот странно: чтобы Денис меня в нём увидел, мне не хотелось, и даже страшно было, если вдруг фотки всплывут… А Лёшка – наоборот, очень даже.

– …сходим? …Люд, слышишь меня?

– А? – я вынырнула из своих мыслей.

– Я говорю, есть столик на этот вечер в ресторане, здесь неподалёку… Давай сходим?

Я почувствовала, как у меня загораются щёки. Отвела взгляд.

– Лёш… Не знаю. Не уверена, что это хорошая идея.

– Почему?

– Ну… Ну, блин, ты же прекрасно всё понимаешь!

– Понимаю, – кивнул он. – Но мы ненадолго. Посидим, поужинаем, поболтаем. Безо всякого. Просто отпразднуем. Сегодня же…

И вдруг замолчал, словно передумал говорить.

– Отпразднуем? – усмехнулась я. – Лёш, скажу тебе по секрету, что не было никакой победы. Всё заранее куплено. Зойка постаралась ради своего Олимпа, вот и всё. Так что и праздновать нечего.

Он посмотрел на меня пристально, долго и как-то невесело усмехнулся:

– Тогда просто обмоем наш выпускной из детского сада. Давай? Дураку же понятно, что ты всё уже окончательно решила. Так почему бы не отпраздновать?

Кольнуло. А с другой стороны, может вот так и надо это делать – по-человечески, оставаясь друзьями, а не подранными неумелым Амуром «бывшими», которым даже спустя годы больно смотреть друг другу в глаза?

– А знаешь, давай! Только дай мне полчасика, ладно? Я хотя бы душ приму.

***

Небольшое, уютное заведение. Аквариум у входа. Лёгкая музыка фоном.

Честно – было немного непривычно. Лёшка и ресторан… Ну как-то не вязалось это в моём представлении. А с другой стороны – и сам Лёшка, вот такой, каким я видела его в эти дни, был другим, совсем не тем, что ещё полгода назад. Он словно мужал на глазах, исчезла предсказуемость, и я уже не знала точно, что ещё в нём может быть сокрыто. И это притягивало.

Судя по тому, что обслуживали нас даже не предложив меню, столик был заказан заранее. И вот, пожалуйста: разве я могла ждать от него такой смелости раньше?

На столе стоял коньяк. Ой, нет, только не это! Пришлось переигрывать на ходу. Вино, шампанское? Ну да, пусть будет шампанское…

Когда через полтора часа пришли музыканты, и начались танцы – стало шумно. Настолько, что нам с Лёшкой приходилось в разговоре склоняться через столик, почти касаясь друг друга щеками. В этом было что-то тонкое, невинное, но в то же время очень щекотливое – как в то время, когда мы с ним только начали «дружить», и не было ещё ни первого поцелуя, ни откровенных прикосновений.

А ещё через час Лёшка накрыл мою руку своей… Я и позволила, потому что, если прям честно, не случайно положила её на столик ближе к центру. Ну вот и спрашивается – зачем нам этот мазохизм?

Вопрос без ответа.

Когда сильнее всего хочется курить? Когда решил бросить. Когда: «Вот эта – и всё! Вот только докурю…» А сигарета, как назло, истлевает в одно мгновенье, и понимаешь что отвлёкся, не успел почувствовать «прощальный» вкус. Именно в этот миг желание повторить становится мучительным. Таким, как никогда прежде. Непреодолимым. Говоришь себе тогда: «Ну ладно, ещё одну. Но точно уже последнюю» – и всё повторяется снова и снова… Или не говоришь и не даёшь себе поблажек, бьёшь по рукам, обманываешься леденцами и жвачками… а потом – бац! – и обнаруживаешь себя с сигаретой в зубах. Когда успел? Почему не заметил, как это случилось? Неважно, ведь ты уже куришь одну за другой, и всё становится только хуже.

Может, дело в том, что те, у кого получилось бросить – не курили последнюю? Просто бросали – внезапно и навсегда, безо всяких отступных?

А мы с Лёхой тянули. Пытались дочувствовать всё то, что не успели за два с половиной года. Да что там – дочувствовать… Лично я так вообще, словно только в этой поездке впервые увидела его вблизи. Увидела и охренела, если честно. Смотрела на него теперь и почему-то представляла, каким он станет через пять, десять, двадцать лет… И по спине бежали мурашки. Он будет классным. Он и сейчас уже классный, просто… Господи, ну вот что – просто? Что не так-то?

Снова вопрос без ответа.

– За тыщу вёрст холода да вьюга,

Нам не хватает с тобой друг друга.

Молчи, ничего не говори – Я знаю сама… – С томной усталой хрипотцой затянула певица.

– Потанцуем? – и, не дожидаясь ответа, Лёшка настойчиво потянул меня из-за столика…

– Ледышкой в сердце застыла гордость,

Я твой почти позабыла голос,

Молчи, ничего не говори – на сердце зима…

Он обнимал меня – осторожно, трепетно. Никаких пошлых притираний, никаких взглядов глаза в глаза, от которых не увернуться, никаких попыток заставить меня дрогнуть, сломаться… Только пальцы невесомо, словно украдкой поглаживающие мою спину. А я уткнулась лбом в его плечо и из последних сил держала слёзы. Я всё поняла. Он прощался. Он, мать его, действительно прощался! Он принял моё решение, и вроде бы радоваться надо, но…

Я судорожно всхлипнула и, вскинув голову, прильнула вдруг к его губам. На мгновенье испугалась, что уже поздно, что уже не примет… Но Лешка лишь стиснул меня крепче и ответил на поцелуй. Такой близкий, такой родной! Знакомый вкус, тепло. Страсть. С языком, с покусыванием губ… Всё правильно – так ближе всего. Так неразрывнее.

Что-то сладко царапнуло по сердцу и мучительная боль этого вечера, плеснула через край, с чудовищной скоростью расползаясь по венам, заставляя искать спасения в нашем запретном безумии, как в анестезии. Гулять, так гулять, не правда ли? А там – хоть потоп, хоть пожар…

Хотя о чём я – и потоп, и пожар уже были здесь. Каждое касание языком языка – словно оральная ласка, до которых у нас с ним так ни разу и не дошло за эти годы. Пульсация по всему телу, а в башке орёт дурная сирена: «Мой, он мой, не отдам, не отпущу!» Раскалённой смолой колышется в низу живота желание, и от этого по телу бегут мурашки… но это не похоть. Нежность!

– …Странник мой, дорогой, где же ты, что с тобой?

Ты в какой неведомой стране?..

Дочувствовать, дочувствовать, дочувствовать, Господи-и-и… Испить бы это чувство до капли. Пресытиться бы им до отвращения… Или, лучше, захлебнуться до смерти! А иначе, как сдержаться и промолчать о том, что пришло ко мне вот только сейчас? Пришло как озарение – а ведь это любовь, Господи… Ведь это, всё-таки, любовь! Совсем другая, непривычная, пугающая, но любовь, это точно!

– …Странник мой, мой малыш, в этот час ты не спишь.

Знаю я, ты помнишь обо мне!..*

Ну вот, Кобыркова, ты и обнаружила себя с сигаретой в зубах. Сорвалась. И теперь будет только хуже.

Песня закончилась, началось что-то подвижное, а мы стояли, вжимаясь друг в друга, упершись лбами и, тяжело дыша, молчали. И он любил меня, а я любила его, но не могла этого ни признать, ни сказать… Ни разрешить себе чувствовать. Потому что и дать ему ничего не могла – не была готова, что бы это ни значило. А говорить о любви просто так – значит посадить его на цепь. Закабалить.

Ну, Милаха, способная ученица, никого самой себе не напоминаешь?

– Пойдём, наверное?.. Поздно уже.

Кто это сказал – я или он? Не помню. Помню только смешную мысль о том, что выпускной, кажется, не удался. Мы просто перешли в другую группу.

***

Молча собрались, молча ушли. Молча брели по ночной Москве и словно обсуждали произошедшее – но тоже МОЛЧА. Он спрашивал: уверена ли я, что на этом ВСЁ? Я просила дать мне время. Он говорил, что у него душа давно уже в клочья – столько раз я рвала её, прося ещё время… Что это больно. Что мужчины тоже плачут, когда их никто не видит… А я просила потерпеть в последний раз… «Сколько?» – спрашивал он. «Не знаю» – отвечала я. А потом мы долго молча молчали. И это было самое тяжёлое молчание в моей жизни.

– И всё-таки я не понимаю…

Негромкие слова оглушили, резанули по живому, я даже вздрогнула – настолько страшно было переходить на разговор вслух.

– Лёш, не надо… Пожалуйста.

– Тогда зачем?..

– Я не знаю…

А впереди уже виднелись огни гостиницы.

– Ты говоришь одно, а делаешь другое, Люд, – качнул головой Лёшка. – Не удивлюсь, если чувствуешь что-то третье. Неужели так сложно определиться?

– Не знаю…

– А я ведь тоже мог бы решать твои проблемы. Серьёзно. Решать где ты будешь жить, где отдыхать, на какой машине ездить, в каком ресторане ужинать… Не сразу, конечно, но со временем – да. Я бы землю жрал, но дал бы тебе всё это, я бы смог. И смогу. Единственное чего я не могу – так это решать за тебя с кем тебе быть. А если бы и мог – не стал бы. Наверное, в этом-то и есть моя проблема, да? Недостаточно крут?

Я не нашлась что ответить и он, дав мне ещё немного времени, усмехнулся:

– Ну что ж ладно, пусть так. Зато я могу решать за себя, и я решил. А ты… Пусть у тебя всё будет хорошо, Люд. И хотя я больше всего боюсь, что при твоём раскладе настоящее счастье не возможно, но всё равно желаю его тебе. От души. И извини, что лез куда не надо, просто я должен был хотя бы попытаться. Я правда люблю тебя, и отдираю сейчас живьём, но… Знаешь, говорят, если занять себя важным делом и не вспоминать, то любовь проходит за месяц-другой. А у меня впереди целых два года, так что…

Я чуть не схватила его за руку, словно могла бы удержать его только этим. Но «чуть» не считается, так ведь?

Молча зашли в гостиницу, молча поднялись на одиннадцатый этаж. И теперь каждый шаг по длинному коридору от лифта до номеров стал похож на удар метронома.

И что – действительно всё? А разве я не должна тоже хотя бы попытаться?

Попытаться ЧТО, Кобыркова? Что ты можешь ему дать? Или, скорее, – что ты можешь ради него ОТДАТЬ? И можешь ли вообще? Да и хочешь ли?

Но каждый шаг – пропущенный удар сердца. И удушье, и гул в ушах. И времени на раздумье нет. Хотя бы попытаться… Сделать хотя бы что-то!

– Лёш, может, когда ты вернёшься из армии…

Он резко остановился, развернулся ко мне. Я испуганно опустила голову.

– …Возможно тогда я…

Он прижал меня спиной к стене и упёрся в неё руками, склонившись, так что мы оказались лицом к лицу:

– Из армии? – сухо рассмеялся. – Возможно?! То есть два года, пока я там, он здесь будет тебя трахать, покупать тебе шмотки-тачки, возить на курорты, а ты будешь ему благодарно подмахивать, улыбаться, глядя в глаза, и думать при этом о том, что скоро, возможно, сбежишь к другому. Так что ли?

Слишком прямо. На поражение. Я онемела, испуганно отведя взгляд, а он прислонился своим лбом к моему и прохрипел:

– Ну и на хера б ты мне такая, Люд? Детям моим такая мать – на хера? А блядь я и так могу найти, не проблема. – Небрежно пихнулся от стены и, сунув руки в карманы, покачал головой: – Я ж тебя не в любовницы примеряю. Ты либо жена мне, либо никто, уж извини, но по-другому у нас не получится. Я пытался, правда. А теперь только тебе решать. До возвращения домой, естественно. До того, как он снова к тебе прикоснётся. Сейчас, Люд!

Я молчала глядя в пол, а по щекам сами собою ползли слёзы.

– Ну вот видишь, – после долгой паузы невесело усмехнулся Лёшка. – Всё ты на самом деле знаешь. А жалость твоя мне не нужна. – И не оглядываясь ушёл.